Солдат трех армий - Винцер Бруно - Страница 111

— Тогда встретились и поняли друг друга немцы, разделенные многими фронтами. Эти люди были единодушны в Своем глубоком возмущении гитлеровским режимом. Эта встреча и возникшее между нами взаимопонимание стали нашей программой. Войну следовало кончить как можно скорее, и мы уже думали о том, какой будет новая, миролюбивая Германия. Напрашивается сопоставление между тогдашним Национальным комитетом и нынешним Национальным фронтом демократической Германии.

Я мог убедиться в справедливости такого сопоставления на всех тех собраниях и встречах, в которых я принимал участие в качестве журналиста или гостя. Те самые группировки, которые под влиянием опыта войны и политических убеждений сплотились в Национальном комитете, теперь в совершенно иных условиях продолжали свою совместную деятельность. Стало естественным явлением, что злободневные вопросы обсуждают рабочие, лица различных профессий, ученые и бывшие офицеры, причем обсуждение ведется до тех пор, пока будет найдено решение, приемлемое для всех участников. В центре внимания неизменно находились интересы страны, а тем самым — и всеобщее благополучие; это общее благополучие наилучшим образом обеспечивалось постоянными усилиями правительства, стремившегося сохранить мир и экономически, а следовательно, и политически укрепить республику.

Такое сотрудничество всех общественных сил в Национальном фронте демократической Германии не только воспринималось мною как нечто бесспорно положительное, но сначала было для меня новинкой и неожиданностью. В ФРГ, будучи изолирован от ГДР и находясь под влиянием пропаганды, я представлял себе несколько иной и более прямолинейной политику первого рабоче-крестьянского государства и диктатуры пролетариата. Как человек, политически мало искушенный, но уже понимавший некоторые элементарные истины, я был бы удовлетворен уже тем, что главенствующую роль в руководстве и тем самым в строительстве жизни страны играет подавляющее большинство нации, а именно трудящееся население. Но я увидел нечто большее.

Я узнал, что ученые причислены к трудящимся, что рабочие участвуют в решении вопросов, касающихся работы предприятия, а бывшие офицеры, ставшие людьми с новым мировоззрением, вносят свой вклад в общее дело в соответствии со своими знаниями и способностями; однако наибольшее впечатление произвело на меня то, что перед каждым человеком открыты безграничные возможности развития, независимо от происхождения или материального достатка; такие достижения, да еще облеченные в такую форму, явились для меня полной неожиданностью.

Меня поразила атмосфера, царящая в обществе, и то, как люди относятся друг к другу и как между собой беседуют профессора, солдаты и офицеры Национальной народной армии. Со всем этим не имели ничего общего товарищеские отношения в военных условиях, когда порой стирались сословные различия. Вспоминая прошлое, я понял всю свою тогдашнюю ограниченность, когда я считал особым проявлением «народной общности» то, что я делил со своим связным последнюю сигарету. Что из этого вышло и что из этого сохранилось? Так называемый «боевой товарищ» лишь потому снова получил хождение, что нужно использовать его опыт участия в войне на Востоке. Тем важнее, что тесная связь между людьми, которую я увидел в ГДР, служила совсем иным, гораздо более достойным целям.

Я видел, как создавались детские сады, каких в ФРГ и днем с фонарем не сыщешь.

Они возникали благодаря государственной помощи и энтузиазму, труду и энергии работников государственных предприятий. Я наблюдал, с каким усердием ежегодно собирают урожай и как округа и районы сотрудничают, передавая друг другу машины и трактористов. Я был свидетелем того, как на некоторых предприятиях рабочие принимали решение отработать дополнительную смену, чтобы помочь рабочим других стран, борющимся за свое существование.

Когда знакомишься с достижениями, имеющими столь глубокое положительное значение, тяжело вспоминать о том, какого напряжения сил от нас требовали и сколько мы отдали сил во время войны. Можно ли теперь вспоминать, да еще с самодовольством, какие-либо удачные военные операции, если все они преследовали только одну цель — разрушение? Говорить об этом имеет смысл лишь для того, чтобы напомнить, сколько энергии было затрачено и какие огромные материальные ценности расходовались исключительно ради уничтожения!

Нас за это награждали; давали ордена и грамоты. Поймут ли мои коллеги по бундесверу, что рабочий в ГДР с гораздо большим правом, чем они, гордится простой медалью, полученной за рационализаторские предложения или высокие показатели в труде? Способны ли вообще в этом разобраться люди, которые все еще горделиво носят свои военные знаки отличия, а в качестве единственного оправдания ссылаются на то, что свастику они, мол, сняли? Я могу лишь выразить надежду, что и перед ними когда-нибудь встанет вопрос — почему и для чего, и тогда они научатся отличать созидание от разрушения.

Все эти проблемы были затронуты в моих беседах с генерал-майором д-ром Корфесом.

Для него, конечно, было чем-то вполне естественным все то, что я воспринимал с таким изумлением, словно пришелец с другой планеты. Он терпеливо разъяснял мне также, чем вызываются трудности, которые я заметил в разных областях жизни. Мне стало ясно, в каких различных условиях начиналось после войны развитие обоих германских государств. Но особенно интересно было д-ру Корфесу услышать, что я отвечу на вопрос, который он мне поставил без всяких обиняков:

— Объясните мне, пожалуйста, почему вы и многие другие боевые офицеры поступили на службу в бундесвер? Как могли вы после опыта, полученного в войне, снова предоставить себя в распоряжение подобной организации?

Если обратиться с этим вопросом к десяти различным офицерам бундесвера, то — предположительно — были бы получены десять различных ответов, потому что у каждого могли быть свои мотивы. Однако все они единодушно утверждали бы, что стали солдатами только для того, чтобы защищать Федеративную республику. Вряд ли кто-либо из них признался бы, что его привлекает мысль о возможности реванша, о том, чтобы смыть позор поражения, конечно «незаслуженного». Тем не менее офицеры бундесвера всецело поддерживают территориальные претензии правительства ФРГ; в конечном счете возникает то же противоречие, которое существует между этими территориальными требованиями и постоянными заверениями о желании достигнуть мирного соглашения с восточными соседями. Потому я не был в состоянии дать исчерпывающий ответ на вопрос, поставленный д-ром Корфесом, а тем более ответить за других. Я мог лишь объяснить свои собственные мотивы, но допускаю, что мой ответ выражает и настроения многих других офицеров. — Сначала я не считал бундесвер таким же политическим орудием, с каким я имел дело во время моей прежней службы в армии. Упор делался на оборону. Если я признаю за каждым государством право на оборону и считаю долгом каждого гражданина участвовать в деле обороны, то с тем большим основанием я, естественно, считаю, что долг бывшего офицера служить обороне, отдав ей свои профессиональные знания. Подобная точка зрения была не только моей ошибкой, ее совершали и многие другие офицеры.

Мы не видели, какова система, мы видели только стоящие перед нами задачи. Другая ошибка связана с 20 июля 1944 года. Этот день теперь празднуется в бундесвере как день выступления против Гитлера. При этом поминают лишь тех участников событий 20 июля, которые стремились добиться смены руководства. Эта смена, то есть устранение Гитлера, должна была бы привести к перемирию на Западе и к победоносному продолжению войны на Востоке. Настоящая революция не могла бы произойти на этой почве. Вместе с тем в бундесвере замалчивалась роль той группы, которая искала связи с движением Сопротивления в стране или с Национальным комитетом «Свободная Германия». Эта сторона дела мне была тогда не известна. Когда бундесвер дал положительную оценку событиям 20 июля, я усмотрел в этом начало нового курса и поверил в демократический характер этой армии.