Врата - Вилсон (Уилсон) Фрэнсис Пол - Страница 13

Через несколько минут он стоял перед дверью под номером 375. Дверь была открыта. Виднелось изножье кровати, торчавшие под покрывалом ступни пациента. Остальное скрывалось за ширмой. Ничего не слышно, в палате никого, кроме больного.

Больной... Отец... Папа.

Джек нерешительно занес ногу через порог и отдернул.

Чего я боюсь?

Известно чего. Он все время с самого начала оттягивал не только приезд, но и мысли об этом моменте. Не хотелось увидеть отца, единственного оставшегося в живых родителя, неподвижным трупом. Конечно, он жив, но только в физическом телесном смысле. Личность внутри тела с острым, хоть и занудным умом представителя среднего класса, любителя джина, сладких леденцов, дурных каламбуров, безобразных гавайских рубашек недоступна, отгорожена стенами, скрыта, может быть, навсегда. Чего никак не хочется видеть.

Черт возьми, это уж слишком с моей стороны, решил Джек, шагнул в палату и подошел к койке. Потом вытаращил глаза.

Господи Иисусе, что это с ним? Ссохся?

Присутствовавшие в изобилии синяки ожидались: голова забинтована, на лбу лиловая шишка с гусиное яйцо, оба глаза подбиты. Но отец на больничной кровати кажется неправдоподобно маленьким. Он никогда не был крупным мужчиной, даже в среднем возрасте оставался худощавым и стройным, а сейчас выглядит совсем плоским и хрупким вроде миниатюры, двухмерной карикатуры, засунутой в конверт постели.

Кроме подвешенного над кроватью аппарата для внутривенных вливаний с воткнутой в тело иглой, под матрасом висит другой сосуд для мочи. На мониторе вдоль светящейся линии тянутся ровные пики сердечного ритма.

Может быть, это не он. Джек искал знакомые черты. Рта почти не видно под зеленой кислородной маской из прозрачного пластика. Такой загорелой кожи он даже не помнил, но узнал возрастные пигментные пятна на лбу, отступившую линию седых волос. Голубые глаза спрятаны за закрытыми веками, нет очков в стальной оправе, которые снимались лишь на ночь, в душе или менялись на солнцезащитные.

Тем не менее да, это он.

Невыносимо тяжело стоять в полной беспомощности и смотреть на отца...

Они очень редко виделись за последние пятнадцать лет, причем всегда по папиной инициативе. В одном из первых детских воспоминаний пятилетний Джек в бейсбольной перчатке размерами вполовину меньше его самого ловит мяч, которым они по кругу перебрасываются с отцом, сестрой Кейт, братом Томом. Папа с Кейт ему постоянно подыгрывали, Томми всегда заставлял промахнуться.

В твердой взрослой памяти хранится худощавый спокойный мужчина, редко повышавший голос — но когда повышал, его слушали; редко поднимавший руку — но когда поднимал, единственный быстрый шлепок по заднице давал понять ошибку. Он работал бухгалтером в фирме «Артур Андерсон», потом — за десятки лет до финансового скандала — перешел в «Прайс уотерхаус», где служил до выхода на пенсию.

Никогда не выставлялся, не лез в общество, никогда не имел роскошного автомобиля — предпочитал «шевроле», — никогда не покидал дом на западе Джерси, который они с мамой купили в середине пятидесятых. Типичный представитель среднего класса с доходами среднего класса, с моралью среднего класса. Он не менял ход истории, кончины его не заметит и не оплачет никто, кроме живущих членов семьи и неуклонно сужающегося круга старых друзей. И все-таки папа из тех людей, которых, по словам Джоэла Маккри[14] в «Броске в горы», всегда можно спокойно впустить к себе в дом.

Джек подошел к койке слева, с другой стороны от капельницы, подтащил стул, сел, взял отца за руку, слушая ровное медленное дыхание. Надо сказать что-нибудь, только что — неизвестно. Говорят, люди в коме слышат, что происходит вокруг. Не особенно верится, но не вредно попробовать.

— Эй, пап... Это я, Джек. Если ты меня слышишь, сожми руку или пальцем пошевели...

Отец вдруг вымолвил что-то похожее на «блуд». Джек опешил:

— Папа, что ты сказал? Что?

Краешком глаза заметил, как что-то мелькнуло, оглянулся на плотную молодую женщину в белом, которая вошла в палату с пюпитром-дощечкой в руках. Приземистая фигура, кожа цвета кофе с молоком, короткие темные волосы, на шее стетоскоп.

— Вы родственник? — спросила она.

— Сын. Вы сестра?

Женщина коротко — слишком коротко — улыбнулась:

— Нет, я его лечащий врач. Доктор Хуэрта, — протянула она руку. — Была дежурным невропатологом прошлой ночью, когда вашего отца доставила «скорая».

Он пожал ей руку, представился:

— Джек. Зовите меня просто Джек, — и кивнул на отца. — Он только что заговорил!

— Правда? И что сказал?

— По-моему, похоже на «блуд».

— Понимаете, что это значит?

— Нет.

Может, услышал мой голос и хотел сказать блудный сын.

—  Бессмысленная речь... обычна в его состоянии.

Джек несколько секунд разглядывал доктора Хуэрту. Как она в свои годы успела закончить медицинский институт, тем более стать специалистом?

— А в каком он состоянии? Как его дела?

— Не так хорошо, как хотелось бы. Кома — семь баллов.

— Из десяти?

— Нет, — покачала она головой. — Мы здесь пользуемся индексом Глазго. Хуже всего три балла — глубокая кома. Оптимально — пятнадцать. Оцениваем по глазным, речевым, двигательным импульсам. Глазной балл у вашего отца единица — они постоянно закрыты; речевой — два, то есть он время от времени произносит какие-то звуки, как вы только что слышали.

— Получается всего три, — подсчитал Джек.

Звучит довольно погано.

— Моторные реакции оцениваются в четыре балла. Он реагирует на болевые стимулы.

— На какие болевые стимулы? Не хотелось бы найти на подошвах следы от горящих окурков!

Доктор Хуэрта вытаращила глаза:

— Боже сохрани! Неужели вы думаете...

— Простите, простите. — Успокойтесь, леди, ради всего святого. — Шучу.

— Я надеюсь, — сказала она с негодующим взглядом. — Для проверки моторных рефлексов мы пользуемся специальной иглой. Четыре балла плюс три дают семь. Не совсем хорошо, но могло быть и хуже. — Она бросила взгляд на планшет. — Рефлексы не нарушены, жизненные показатели и анализы хорошие. Ультразвуковое исследование мозга не показывает ни инсульта, ни внутреннего кровотечения, в ПП крови нет.