Дикое сердце - Вилар Симона - Страница 132

— Милость Господня! — не выдержал он. — Да разве дело в возрасте Длинной Шеи? Вспомните, что сын Ренье, его наследник Гизельберт, скорее будет служить германцам, нежели франкам. И Ренье может поспешить короноваться хотя бы для того, чтобы вернуть себе покорность Гизельберта как наследника короны. А тогда…

Карл поднял руку, заставляя Геривея умолкнуть.

— Поверьте, ваше преосвященство, даже если Ренье и обвенчается с Эммой, это не продвинет его к короне, а, наоборот, удалит. Он потеряет свой престиж и скорее смирится. — Каким это образом, хотелось бы знать? Ведь в Эмме течет кровь Каролингов. Да и кровь Роберта Нейстрийского привлечет к Длинной Шее только нового союзника в его лице.

— Аганон, выйди! — вдруг резко приказал король.

Фаворит даже вздрогнул от неожиданности. Удивленно поглядел на Карла. А тот — раскрасневшийся, рыхлый, сопящий — не сводил глаз с Геривея. Аганон понял, что Карл хочет сообщить канцлеру нечто столь важное, что даже он не должен знать. И это задело фаворита. Он бросил на короля взгляд, полный упрека, но не посмел ослушаться. Вышел, выразив свой протест, громко захлопнув дверь.

У дверей во внутренние покои монарха, застыв как деревянные, стояли два стража. На скамье у окна дремал дежурный мальчик-паж.

Аганон согнал его. Сел, упершись подбородком в сплетенные пальцы рук. Его разбирали любопытство и досада. Король, его душка Карл, несмотря на все влияние, какое он, Аганон, приобрел над ним, все же более доверял своему канцлеру, нежели любимцу. Но Аганон обладал умом и мог объяснить, на чем зиждется это предпочтение. У короля и его канцлера были общие интересы — двух наделенных могуществом людей, поддерживающих один другого, дабы сохранить это могущество под напором самых влиятельных феодалов.

Он же, Аганон, возвысился лишь за счет содомских склонностей короля, к тому же он сам был родом из Лотарингии, и с Карлом его свел тот самый Ренье Длинная Шея, о котором так горячо спорили за дверью монарх и его канцлер, Аганон и сам понимал, какой рискованный шаг сделал Карл, пообещав не препятствовать браку герцога Ренье с этой бог весть откуда возникшей законной дочерью прежнего короля и Теодорады Каролинг. Ибо еще оставались прежние сторонники династии Эда, для которых Эмма имела даже более прав на корону, нежели сам Карл.

Но Эмма была женщиной, и хотя по Салическому закону франков земельное наследие не передавалось по женской линии, никто не мог лишить Эмму титула дочери короля, и этот титул — принцессы, наследницы трона — она могла передать по наследству. Однако Аганон понимал, что Карл что-то задумал, он заприметил это, еще когда два года назад Ренье потребовал от Карла поклясться, что тот готов отдать ему Эмму.

Аганон это видел по бегающим глазам Карла, по его насмешливой улыбке. И был обижен, что Карл скрывает от него свои замыслы. Ибо сам он уже порвал с Ренье, так как милости, какими он был осыпан при короле, заставили его начисто забыть о прежнем патроне и отказаться от службы соглядатая, какой Ренье явно от него ожидал. Зачем ему теперь Ренье? Аганон уже давно знал, что такое понятие как благодарность не входит в число добродетелей герцога по прозвищу Длинная Шея.

Мысли Аганона прервались, когда он услышал взрыв хохота за дверью. Просто удивительно, какой громкий смех был у достойного Геривея — словно минутами редкого веселья тот компенсировал долгое время сдержанной суровости. А Карл хохотал визгливо, как женщина. Его смех был совсем плебейским, недостойным потомка великих монархов, с которыми считался даже Рим.

Аганон увидел, как Геривей вышел, довольно потирая руки. Но тотчас принял достойный вид, когда напротив распахнулись створки двери и появилась принцесса Гизелла в сопровождении нянек и евнухов. Робко шагнула вперед под благословение епископа.

Маленькая, невзрачная, с покрасневшими от слез глазами, которые она непрестанно лила все последнее время, с ужасом ожидая того часа, когда ее повезут в Руан к этому столь пугающему ее варвару Ролло.

Аганон поспешил поклониться ее высочеству. Принцесса словно и не заметила его. Прошла к отцу, шелестя дорогим парчовым одеянием, поверх которых был наброшен пушистый плащ из рыжих лисиц — подарок жениха. Аганон вспомнил, как Эмма хотела сорвать его с Гизеллы при выходе из часовни аббатства. Гизелла тогда вся изошла испуганным плачем, хотя Эмму уже увели стражи. Карл же, узнав о случившемся, пришел в страшный гнев, не желал и говорить о племяннице, не то чтобы принять ее. А надо же, когда Ренье попросил ее руки, вел себя так, словно отдает родную кровиночку.

Гизелла прошла к отцу. Ее свита осталась ждать в прихожей. Аганон со вздохом опять опустился на скамью. Когда Карл был с дочерью, даже его любимцу приходилось посторониться. Гизеллу Карл просто обожал и считал, что прекрасно устроил ее судьбу, сделав герцогиней Нормандской.

Вот об этом же сейчас и говорил Карл дочери, усадив ее в свое кресло, а сам, как слуга, примостился у ее ног, угощал леденцами.

— Ну вот, вы опять плачете, дитя мое.

— Это от горя разлуки с вами, батюшка. Как подумаю, что через несколько дней мне предстоит покинуть вас…

Слезы так и лились по ее пухлым щекам. Гизелла была худенькой, миниатюрной девушкой, но от отца ей передалась некая пухлая рыхлость. Тот же мягкий курносый нос, безвольная припухлость губ, складочки мешков у глаз. Светлые, почти белые волосы имели какой-то вылинявший оттенок, и сквозь их редкие пряди просвечивала бледно-розовая кожица. Но уж украшений на ней было что на статуе Девы Марии в большом соборе Реймса. Броши, браслеты, пряжки, ожерелье — все в крупных каменьях ярких расцветок.

Карл любил одаривать дочь, а она, несмотря на свою застенчивость и скромность, не имела вкуса и надевала их к месту и не к месту. Вот и сейчас венец на ее голове гораздо более бы подходил для торжественного выхода, нежели для частного, обыденного визита к отцу в личных покоях. И ее головка словно бессильно никла под его массивным великолепием.

— Хотела бы вас попросить, батюшка…

— Все что угодно, моя радость. Папа все готов сделать для своей крошки.