Завхоз Вселенной - Веров Ярослав - Страница 45

Гоша посмотрел на себя в зеркало – недурён – одёрнул пиджак. Ещё раз всмотрелся в собственные черты лица. И совершенно некстати, к полному своему недоумению, обнаружил, что выглядит он как-то иначе, не так, как должен. То есть не его это лицо. Гоша зажмурился, припомнил, каким он видел себя вчера. Открыл глаза. В зеркале снова был он, Гоша. «Коварный это прибор – зеркало», – подумалось ему. Он провёл массажной щёткой по завитым мелкими кольцами волосам, потёр для румянца щёки ладонями. Ещё раз одёрнул полы пиджака, поправил ремень на брюках.

У Солженицына за окном тоже пылал вечный закат, но не тусклого, вялого меднолицего Гошиного солнца, а яростного, алого, играющего золотыми огнями на небе цвета сапфира. У Солженицына было самое красивое небо. Ни у кого больше такого не было – ни голубого, ни синего.

Обычно они с Иваном усаживались на кухне, прямо перед открытым окном. Пили пиво и философствовали.

Солженицын ещё с факультета подсел на теорию эволюции. Не давало ему покоя то, что факты современной науки свидетельствуют: сама по себе эволюция невозможна. Но академики и профессора наложили гербовые печати «самодостаточной эволюции» на акт исследования. И теперь ничего не оставалось, как свято в неё верить и почитать.

Вольнодумный Солженицын не любил гербовых печатей за их императивность. Поэтому массу времени тратил на выискивание всё новых фактов, противоречащих эволюционной доктрине.

Гоша был благодарным слушателем. Эволюция ему бы-ла безразлична. Он выпивал необходимую дозу пива и впадал в благодушное настроение. На солженицынский закат любоваться можно было бесконечно, и сквозь призму пивного бокала, и просто так. Окно выходило на долину, усеянную маленькими нарядными коттеджиками, ездили там повозки, запряжённые волами, скирдовали снопы крестьяне и огромные красные виноградники тянулись до самого горизонта.

На выделенные Катькой деньги Гоша купил дюжину бутылок пива, сушёных кальмаров и солёного арахиса. Они с Ваней устроились на кухне. Включили радио «Шансон», душевнейшее радио. И под плачущих блатарей, прожигающих «слезой горючей» ночнушки своих милок, приступили к делу. Солженицын завел разговор о «катастрофе ошибок» и полной невозможности, благодаря этой катастрофе, возникновения живого вещества из химических соединений. Гоша сосредоточенно пил. Пил и за утренний недопив, и за вчерашний, а заодно и за будущие мытарства.

Через час Ваниных разглагольствований, Гоша вдруг сообщил:

– Катерина желает, чтобы я пошёл деньги зарабатывать.

– Женщина, что ты хочешь, – философически заметил Солженицын и бросил в рот пригоршню орешков.

– Знаешь, куда она желает меня пристроить? В мужской стриптиз.

Ваня расхохотался и потрепал Гошу пухлой ладошкой по плечу.

– Да, старик, да…

– Слушай, Ваня, а разводиться не страшно?

– Совсем не страшно, – ответил Ваня.

Солженицын, человек добродушнейший, успел три ра-за развестись и сейчас холостяковал.

– А так, чтобы Катькина квартира за мной осталась? У меня денег на такую печать нет.

– Если хочешь, чтобы квартира за тобой осталась, а денег на печать нет, убей свою подругу. Только убей быстро, чтобы она не успела подумать ничего лишнего. Вдруг подумает, что ты её не любишь и за это убиваешь. В Районном храме тебе объяснят, что ты её убил мотивированно. Квартиру отдадут государству, а тебе присудят штраф.

– Большой штраф?

– Что твоя благоверная желает в последнее время?

– Дачу.

– Вот дачу и присудят.

– Значит, удавить мне её нельзя… – задумался Гоша. – И от яда она сразу не помрёт. Здесь нужен автомат. Он ведь дорого стоит, а, Иван?

– Дорого, – подтвердил Солженицын.

Он открыл новую бутылку и разлил по бокалам.

– Ты, пожалуй, покончи с собой. Как раз на автомат денег дадут.

– Ваня, а ты с собой уже кончал?

– А как, ты думаешь, со второй я развёлся? Меня государство без денег оставило, когда из академии вышвырнули.

– Я помню, как тебя вышвыривали. А что ты с собой кончал – не знал.

– О таких вещах обычно не рассказывают. Есть тайна жизни, есть тайна смерти, – философски заметил Солженицын.

Он кивнул на окно:

– Давай прыгай, старик.

Солженицын жил на восьмом этаже. Поэтому Гоша разбился насмерть. Приехала чёрная «скорая» с белыми крестами на бортах. Из неё вышли люди в чёрных халатах, поместили труп Гоши в машину и отвезли на Кладбище, в крематорий. Тело кремировали, пепел выбросили. После кремации Регистратор сделал соответствующую запись в Книге смертей. И передал сведения о покойном в Городской храм.

Самоубийство приравнивалось к значительному поступку, за который государство даровало новую жизнь и позволяло если и не переиграть ситуацию, приведшую к самоубийству, то компенсировать моральные издержки. В Городском храме Гошу подробно расспросили, зачем он бросился с восьмого этажа. Гоша рассказал, что счёты с жизнью свёл из-за жены. Которая поставила его перед тяжелейшим моральным выбором. Психика его оказалась не готовой к подобным испытаниям, и он решил изменить жизнь радикальным путём. Ему поверили и спросили – как он собирается решать свою проблему. Он сообщил, что на сегодняшний день не желает ничего иного, кроме как убить свою Катерину и, если повезёт, её любовника. Для этого ему нужен один автомат. Пистолет Гоше казался оружием ненадёжным. Сотрудники храма постановили, что убийство супруги с любовником станет адекватной компенсацией за нанесенный моральный ущерб. Складной автомат «калашникова» вписывался в ценовые рамки полагающегося самоубийце материального вспо-моществования. Так Гоша сделался обладателем и автоматического оружия, и права на отстрел двух человек. Насильственная смерть перемещала убитого как можно дальше от его убийцы. Поэтому Гоша надеялся избавиться от Катьки раз и навсегда. Пускай окажется в каком-нибудь Усть-Пердюйске, страна ведь большая.

Поздно вечером Гоша вернулся к своей Катьке. Открыл дверь и прислушался. Так и есть, из комнаты доносились громкие голоса. Катька общалась с боссом.

– Ты, Каток, прикинь, как было бы классно, если бы я стал депутатом, – разглагольствовал Денис. – Свой кабинет, езжу с мигалкой, на партнёров плюю…