Слово - Уоллес Ирвин - Страница 154

Молчание было прервано, но никто не заговорил.

Отец настоятель продолжил:

— Несоответствие теперь может быть объяснено. Тут была небольшая ошибка, вполне понятная, но, тем не менее, ошибка в прочтении оригинального арамейского текста и в его переводе. Как только будет сделано исправление, уже никто не сможет ставить к тексту каких-либо претензий. Вне всяких сомнений, он совершенно подлинный.

Напряженные, вытянутые лица издателей как одно расслабились, засияли покоем.

Все они тут же сгрудились вокруг настоятеля, протягивая ему руки, пожимая его худые пальцы в знак благодарности, и поздравляя самих себя.

— Великолепно, великолепно! — разливался соловьем доктор Дейчхардт. — А теперь, расскажите нам относительно обнаруженной ошибки…?

Митрос Петропулос взял свой блокнот.

— Наделавшее столь много волнений предложение на арамейском языке ваши переводчики прочли следующим образом: “И Господь Наш, во время своего бегства со своими учениками из Рима, этой ночью прошел через обильные поля Озера Фуцинус, осушенные Клавдием Цезарем, возделываемые ныне и переполненные римлянами.” Несколько практически невидимых теперь черточек, закруглений, крючков, были, по-видимому, просмотрены, но, будучи выявлены, предлагают нам другие слова и другое значение. После пересмотра арамейское предложение следует правильно читать следующим образом: “И Господь Наш, во время своего бегства со своими учениками из Рима, этой ночью прошел мимо обильных полей Озера Фуцинус, что будут осушены Клавдием Цезарем, возделываться ныне и переполненных римлянами.” Понимаете, “прошел мимо обильных полей” было не правильно прочитано как “прошел через обильные поля”, а “будут осушены” по ошибке были прочитаны как “осушенные”.

Отец настоятель отложил блокнот.

— Итак, ваша загадка разрешилась. Все прекрасно. Господа, хочу прибавить, что лично я рассматриваю встречу с этим папирусом Иакова как одно из самых волнующих событий в своей долгой жизни. Все это открытие является высочайшим достижением в духовной жизни человечества. Текст изменит, надеюсь, лучшему, весь путь Христианства. Благодарю вас за предоставленную возможность узнать поближе личность Господа Нашего.

— Это мы, это мы благодарны вам, — рассыпался в любезностях доктор Дейчхардт. Он вместе с Уилером помог настоятелю подняться со стула. — А теперь, — объявил немецкий издатель, — мы подымемся наверх, чтобы отпраздновать это событие на торжественном обеде. Вы, отец, обязаны присоединиться к нам до того, как мы проводим вас на совещание совета в Хельсинки.

— Сочту за честь, — ответил отец настоятель.

Уилер взял в руки блокнот Петропулоса.

— А я присоединюсь к вам чуточку позднее. Позвоню герру Хеннигу в Майнц. Необходимо приостановить работы по сшивке. Необходимо внести правильный перевод, исправить весь набор и перепечатать все издания.

— Да, да, это необходимо сделать немедленно, — согласился с ним доктор Дейчхардт. — Передайте Хеннигу, что мы уже не можем откладывать. Мы конечно же оплатим все необходимые расходы и за дополнительное рабочее время.

Когда они начали покидать хранилище, Ренделл со своей группой расступились, чтобы дать пройти настоятелю и издателям. Проходя мимо Ренделла грек на минутку задержался.

— Теперь вы понимаете, мистер Ренделл, что я имел в иду, когда вы показывали мне фотокопию папируса в Симопетре. Фотографии не столь четкие. Взять хотя бы один аспект: в ней нет измерения глубины, поэтому на ней не отражаются все знаки, отпечатавшиеся в папирусе. Очень часто, особенно же для такого типа вроде меня, который живет среди всех этих древних документов, оригинал может дать такое, чего не объяснит никакая самая замечательная фотография.

— Да, я очень рад, что вы смогли сами увидеть оригинал, отче, — ответил Ренделл. — Вы и вправду помогли разрешить очень серьезную проблему.

Отец настоятель улыбнулся.

— Вы разделяете эту честь со мной.

После этого отец настоятель удалился с издателями, за которыми последовали Собрье и Риккарди. Ренделл же остался в хранилище вместе с обескураженным доктором Джеффрисом, блаженствующим доктором Найтом и суетящимся Гроатом.

— Секундочку, мистер Гроат, — позвал его доктор Джеффрис. — Прежде чем вы уберете папирус, позвольте мне еще раз глянуть на этот запутанный фрагмент.

Доктор Джеффрис прошаркал к листу папируса, зажатому между двумя стеклами, а Ренделл с Найтом направились за ним.

Доктор Джеффрис был явно не в своей тарелке. Ответственность наблюдения за работой переводчиков, равно как и за окончательный перевод, как понимал Ренделл, полностью возлагалась на пожилого английского ученого. Пропуск подобной ошибки был серьезным ударом по эго Джеффриса. Сейчас это было особенно заметно, когда он взлохмачивал трясущимися пальцами свои тонкие седые волосы, когда потирал свой нос, из-за чего тот сделался совершенно красным. Джеффрис надел на нос пенсне и склонился над папирусом.

Ренделл, который до сих пор сам не видел доставившего столько волнений оригинала, также склонился над столом. Папирус представлял собой лист древней коричневой бумаги довольно крупных размеров, весь сморщенный, хрупкий, изъеденный временем, с отслаивающимися краями. В листе имелись две неровные дыры, через которые могла бы проплыть золотая рыбка. Наиболее удивительной была четкость арамейского письма. Невооруженным и неопытным глазом Ренделл мог охватить всю часть плотно заполненных буквами колонок.

— Хмм… хмм… не понимаю… — бормотал доктор Джеффрис. — Не пойму, как я мог не правильно прочитать это предложение. Сейчас, когда я гляжу на него, оно выглядит таким определенным, ясным, его можно перевести только так, как это сделал отец настоятель. Понятное дело, имеется пара пятен, но, тем не менее, я должен был прочесть все эти слова правильно. — Он печально покачал головой. — Всему виной, должно быть, мои годы. Мои годы и мои глаза…

— Так это вы переводили данный фрагмент? — спросил Ренделл.

— Да, — вздохнул доктор Джеффрис.

— Но ведь в вашей группе было еще четыре переводчика, которые проверяли перевод после вас. Выходит, они тоже прочитали не правильно.