Брат мой, враг мой - Уилсон Митчел - Страница 119

– Он рад, что я заставил его говорить на сегодняшнем заседании. – Через секунду он с жаром добавил: – И я тоже! Я тоже рад!

Глава вторая

Нетерпение молнией пронизывало сон, взвинчивая Дэви, так что он то и дело просыпался, но каждый раз, постепенно приходя в себя, видел, что за окном всё ещё ночь.

– Что с тобой, Дэви? – услышал он наконец сонный голос Вики.

– Ничего, – беспокойно приподнявшись в постели сказал он. – Ты спи.

– Ты чем-то встревожен? – Она повернула голову и посмотрела на него.

– Не могу дождаться, пока мы начнем, вот и всё. – Он вздохнул и опустил голову в подушку. – Боже, как я хочу, чтобы работа пошла хорошо! Чтобы она была удачной!

Вики обвила обнаженными руками его шею и сонно приникла к нему всем своем стройным телом.

– Конечно, всё будет хорошо, – пробормотала она. – А теперь спи.

– Не могу! – сказал он с отчаянием, но через секунду закрыл глаза и снова помчался сквозь непрочную пелену сна навстречу утру. Наконец, открыв глаза, он увидел, что ночь прошла; холодный северный ветер пригнал в город утренний свет и привел всё небо в беспокойное движение. Дэви мгновенно вскочил с кровати подошел к окну. Курчавые белоснежные барашки неслись по небу на юг, а над ними длинные пряди перистых облаков, как белые стрелы, летели туда же. Дэви казалось, будто и на земле и на небе всё торопит его, подталкивает вперёд, и, хотя рабочие приходили только к восьми тридцати, он быстро принял душ, оделся, выскользнул из отеля и в семь часов уже шагал по направлению к ещё безлюдному заводу.

Всё в том же состоянии нервной приподнятости он миновал ворота и пошел вдоль пустынных корпусов; его энергии не было предела, как этому тысячемильному небу над головой. Он повернул за последний угол; вот она, лаборатория, освещенная ярким солнцем, – уродливое, приземистое здание, ещё более широкое по фасаду, чем ему показалось в прошлый раз. Дэви смотрел на него жадно и влюбленно. Прошло целое мгновение, прежде чем он заметил, что на ступеньках перед дверью, лениво развалился какой-то элегантный молодой человек, а ещё через мгновение узнал Кена, который улыбался ему, щурясь от солнца.

– Уже почти пора, – сказал Кен.

Дэви расхохотался.

– Почему ты не сказал мне, что идешь сюда?

– А ты мне почему не сказал? – Кен встал и отряхнул с себя пыль.

– Я сам не знал, что так получится. Понимаешь, просто не мог лежать в постели.

Кен бросил на него иронический взгляд.

– Ты не мог, а я, по-твоему мог? Отпирай-ка эту тихую обитель, посмотрим, что они нам преподнесли. Мне не терпится начать.

– Сперва сделай глубокий вздох, – предупредил Дэви, – к помещению надо ещё привыкнуть.

Кен распахнул дверь и быстро зашагал по гулкому полу. Пройдя полпути до ящиков, он обернулся к Дэви и безмолвно развел руками. Затем пошел уже гораздо медленнее.

– Издеваются они над нами, что ли? Зачем нам такие просторы? – спросил он приглушенным голосом, когда Дэви поравнялся с ним. – Это же курам на смех! – зло продолжал он. – Мы затеряемся в этой пустыне!

– Со временем нам понадобится много места.

– Так то «со временем»! – воскликнул Кен, расхаживая между ящиками. Озлобление придало кошачью упругость его походке. – А я говорю о демонстрации. Вот о чём надо сейчас думать. Никакого «со временем» не будет, если демонстрация не удастся.

– А почему, собственно, она может не удаться? – спросил Дэви.

– Слушай, наш прибор не займет тут и маленького уголка. При его размерах он будет казаться здесь с булавочную головку. Значит, мы пригласим весь этот синклит посмотреть жалкие крохотные зигзаги на экране жалкой крохотной трубки. И ты воображаешь, что это произведет на них впечатление?

– Знаешь, когда до этого дойдет дело, тогда и будем волноваться, – отмахнулся Дэви. – Для тебя демонстрация – спектакль, а для меня – доказательство возможностей техники. Нам нужно место для работы – мы его получили, вот и всё. Если тебя пугает пространство – плюнь! Мы всегда можем поставить перегородки. Сделаем отдельную комнатку для прибора, контору, мастерскую, чертежную – что угодно. И когда разгородим, можем втиснуть членов правления в такую клетушку, что прибор покажется им громадиной, какой ещё свет не видал! Я тоже сначала испугался, как ты, но, поразмыслив, решил, что это не так уж страшно.

Кен внезапно перестал шагать.

– Размышлять – это в твоем духе, малыш, но не в моем, – сказал он. – Я работаю иначе. – Он сбросил пальто. – Я должен что-то делать, черт возьми!

Кен бросился к дальней стене, где лежал на полу лом, взял его и, не говоря ни слова, вернулся назад, подсунул острый конец под крышку одного из ящиков и изо всех сил нажал на другой конец. Лицо его было мрачно. Доска поддалась с треском, отозвавшимся эхом среди голых стен. Не успело замолкнуть эхо, как Кен принялся за второй ящик. Доска отскочила со стоном. Светлые волосы двумя крылышками упали Кену на лоб; Он мотнул головой, откидывая их назад, и без передышки, с размеренной яростью стал вскрывать один ящик за другим. Треск дерева и стук падающих на цементный пол досок сливались в беспрерывный гул.

Когда последний ящик был открыт, последняя доска, полетела на пол и затихло последнее эхо, Кен оперся на лом. Волосы его снова упали на лоб, лицо раскраснелось и вспотело, но глаза горели таким веселым ликованием, что Дэви не мог не улыбнуться.

– Ну вот! – сказал Кен. – Можно считать, что мы обосновались. Теперь пошли завтракать. Когда вернемся, придут остальные и мы приступим к работе. – Он огляделся. – Ей-богу, любое пространство можно сократить до нужного размера!

Кен, как всегда, пошел вперёд сквозь гулкую пустоту, но застоявшаяся тишина больше не казалась гнетущей. Кен уже нарушил её однажды, а он был из тех людей, которые верят, что каждая их победа будет длиться вечно. Почти дойдя до двери, он вдруг заметил, что никого за собой не ведет. Он удивленно обернулся – Дэви и не думал следовать за ним.

Для Дэви понятие «обосноваться» означало нечто совсем другое. Очень осторожно, почти нежно, он вынимал из ящика деревянную клетку высотой фута в два. С помощью пружин и обтянутых войлоком деревянных колец в клетке была укреплена круглая стеклянная лампа необычной формы, величиной с человеческую голову. Осторожно открепив по очереди четыре медных зажима, державших её на весу, Дэви взял в руки хрупкий шар, который был сердцем, мозгом и жизнью прибора. Шар походил на огромный прозрачный глаз – по крайней мере так считал Дэви, именно это он и стремился создать. Семь стеклянных стерженьков, которые торчали сбоку и заканчивались проводами, представлялись ему оптическими нервами; камерной влагой глаза служил воздух, почти такой же разреженный, как в межзвездном пространстве.

Медленно поворачивая лампу в руках, Дэви глядел на неё с гордостью творца. Вот он, результат многих лет умственной работы, многих лет учения, раздумий точных математических вычислений и, наконец, испытаний, опытов и ошибок. То была работа, требовавшая сложнейшей технической аппаратуры, и, однако, они с Кеном сумели обойтись с помощью примитивных приспособлений в мастерской позади гаража.

Для того чтобы сделать этот шар, нужны были знания, воображение, интуиция и изощренность всех пяти чувств, ибо после того, как детали были разработаны в теории, для практического их осуществления понадобилось восемь месяцев почти ювелирной технической работы и такое высокое стеклодувное мастерство, какое требуется, чтобы создавать чудесные, тончайшие вазы. Что бы ни означало для Кена слово «обосноваться», только вот это знакомое ощущение стеклянной трубки в руках было для Дэви признаком того, что работа продолжается. Всю ночь он мчался сквозь хрупкие сны, сгорая от нетерпения поскорее взять трубку в руки; и теперь, прикоснувшись к ней, он сразу почувствовал себя как дома в этом здании, куда он вошел всего второй раз в жизни. Трубка успокаивала его, внушала уверенность в будущем, которого, в сущности, он должен был бы страшиться. Он любил эту лампу, и у него стало тепло на сердце, когда Кен подошел и стал рядом, но Кен только вздохнул.