Друзья и враги Анатолия Русакова - Тушкан Георгий Павлович - Страница 105

— Эге-ге, — обрадовался долговязый. — А из меня хорошая гадалка выйдет!

Пришел поезд, на площади показались приехавшие. Кленов сел в машину с двумя гостями. Все сразу же заговорили по-английски о чем-то, видимо, и гостей и Кленова очень интересующем. Но, увы, Анатолий не понимал ни слова. Он ехал, ощупывая глазами каждую встречную серую «Победу». Вдруг снова встреча с Чумой!..

…Прошло несколько дней. Кленов отпустил Анатолия очень рано. В школу сегодня не идти. Значит, можно позаниматься, почитать, увидеться с Леней Ушковым. Жаль, вечер у Лики занят.

Дома Анатолий нашел на столе записку матери: «Ушла на круглосуточное дежурство. Пообедай, все на кухне, разогрей, тебе звонили несколько раз, просили позвонить». Дальше шли номера телефонов.

Анатолий снял трубку, набрал номер. Отозвался незнакомый женский голос.

— Наконец-то! Я просто вся извелась… Скажите, только откровенно, ведь вы порядочный человек?

— Я? Странно… Я комсомолец!

— Ну да, да, так и мой сын мне объяснил. «Анатолий Русаков, — сказал он, — комсомолец и бригадмилец». Значит, можно рассчитывать, что вы не откажетесь от своих слов?

— Каких? В чем дело?

— Дело в поведении моего сына. Меня срочно вызвал директор школы. Моего сына обвиняют в хулиганстве, как зачинщика безобразной драки. Ему грозит чуть ли не исключение из школы, как заводиле… Но ведь это жестокая несправедливость, и вы, как порядочный человек, должны признаться, что не мой сын, а вы являетесь истинным вдохновителем этой драки…

— Это ложь! — рассердился Анатолий. — Я никогда не подговаривал школьников хулиганить. Наоборот. Объясните толково: кто, где, когда и почему подрался?

— Сегодня! И я верю, слышите, верю своему сыну Мечику, когда он утверждает, что это вы их подговорили.

— Какому Мечику? Колосовскому?

— Ну да, моему сыну. Они так избили Павла Лопухова, что на него страшно смотреть.

— Пашку?! — радостно воскликнул Анатолий.

— Да. И это вас, комсомольца, радует?

— Теперь, когда вы назвали Мечика и Пашку Лопухова, я все понял и одобряю, слышите, да, одобряю действия ребят. А вы думаете иначе? По-вашему выходит так: Пашка ударит мальчишку по левой щеке, так тот должен подставлять правую?

— Надо заявить о Лопухове куда следует, но ни в коем случае не драться.

— Заявляли не раз и директору и пионервожатой. Пашку уговаривали, а с него как с гуся вода. Он бросил школу, но по-прежнему тиранит школьников, сбивает их с пути.

— Нет, нет, все равно самоуправства не должно быть. Не понимаю, почему Мечик так поддался вашему влиянию?

— Да поймите вы, это не самоуправство, а самозащита. Отпор хулиганам. Если бы комсомольцы и пионеры— вся молодежь — взялись сообща, житья не стало бы хулиганам. Надо воспитывать активные натуры, а не слюнтяев, маменькиных сынков. Надо, чтобы ребята могли сами постоять за себя.

— Вы действуете дико и непедагогично. Вы превращаете моего сына в хулигана. Я этого не допущу! Сколько классов вы окончили?

— Учусь в десятом классе вечерней школы, но жизнь знаю не по книжкам. Побывал в колонии и поэтому знаю, почем фунт лиха.

— Ну, теперь мне все ясно. Мы, матери, уже сообщили о вас куда следует. Наши сыновья лишь жертвы ваших экспериментов. В комсомоле вы человек случайный, анархист. Развращаете школьников, организуете из них хулиганские банды.

Анатолию сразу стало жарко, во рту пересохло.

— Хотя мы и незнакомы, — продолжала разгневанная Колосовская, — но по вашим делам я могу представить себе и вашу сущность, и даже вашу внешность.

— Вы ошибаетесь! Мы знакомы, — уже зло сказал Анатолий. — Вспомните, как я, шофер в «Победе», отвозил вас и вашего сына в клинику, чтобы перевязать порез на руке Мечика.

— Так это были вы? — удивилась Колосовская.

— Именно я… Ранил же вашего сына Пашка, которого вы так защищаете.

— Пашка Лопухов?

— Он самый. Хулиган и воришка. Я на собственном опыте убедился, как опасны типы, подобные Пашке, куда они могут завести ребят. Таким, как Пашка, палец в рот не клади. На таких уговоры уже не действуют. Он и в историю с металлоломом втянул Мечика. Он запугивает ребят, не встречает отпора, вот и обнаглел. Я посоветовал Мечику собрать группу пионеров и комсомольцев… вроде тимуровской… Как я понимаю — они организовались. Конечно, и мне надо было найти время помочь хлопцам. Их не исключать, им помогать надо, а вы…

— Тимуровцы — это прекрасно…— Мать Мечика вдруг сразу заговорила доброжелательно. — Но я ничего не знала, а из мальчиков слова не вытянешь. Без вас не хотят рассказывать. Мы собрались в школе, звонили вам многократно, а потом решили, что вы скрываетесь от нас, и приняли меры.

— Какие?

— Вы сами виноваты. Вам надо было поскорее прийти и все объяснить… тогда мы бы не звонили заведующему районо и не подали бы заявление в райком комсомола.

— О чем?

— Ну… об исключении…— виновато сказала Колосовская. — Теперь я начинаю понимать — мы погорячились. А почему вы медлили?

— Днем работаю, вечером учусь.

— Сейчас же объясните все директору школы и секретарю райкома комсомола. И очень прошу вас, рассейте недоразумение и восстановите правду — Мечик был лишь слепым орудием в ваших руках.

— Мечик не слепой. Он не «орудие». Мечик славный, смелый, предприимчивый и смекалистый хлопец. Вы не осаживайте его зря. Не убивайте его веру в свои силы и возможности. И не беспокойтесь, ни за чью спину я прятаться не намерен. Если я виноват, то мне и отвечать.

— Вот теперь я вижу, что вы действительно порядочный человек.

Порфирьев был не один. Он пожал руку Анатолию, бросил:

— Ну и кашу же ты заварил!

— А ты бы разобрался, прежде чем бросаться словами!

— Садись, подожди.

Выпроводив посетителей, Порфирьев сел на край стола и, закуривая папиросу, сказал:

— Послезавтра в шесть будет расширенное бюро райкома. В повестке дня — работа комсомольцев-бригадмильцев. Речь пойдет о более активном участии комсомола в борьбе за социалистический общественный порядок, о борьбе с хулиганством. На тебя поступило заявление от группы мам о «русаковщине», требуют исключить тебя из комсомола.

— Уже знаю об этом от мамы Мечика Колосовского.

— А о том, что они «сигнализировали» секретарю райкома партии и он предложил мне расследовать это дело, ты знаешь?

— Не знаю! А надо ли разбирать это «дело», да еще на расширенном заседании?

— Замять не удастся. Заинтересовались многие: районо, горком комсомола…

Анатолий посмотрел в сторону и тихо сказал:

— Я и не предлагал «замять». Только зачем спешить? Я думал, что ты иначе к этому отнесешься…

— Давай внесем ясность! Не так надо было поступать с Пашкой Лопуховым. Есть и другие меры. Мог же Макаренко…

Анатолий не дал Порфирьеву окончить фразу. Он вскочил и горячо заговорил:

— Макаренко! И что это все прячутся за Макаренко, даже те, кто при жизни его ставили бы ему палки в колеса? Вроде Колосовской. А какие тогда были времена? Кто такие были беспризорные тех времен? Нам Иван Игнатьевич рассказывал. Были хорошие дети, жертвы послевоенной разрухи. Случайного вора перевоспитать нетрудно. Это сейчас и делают в колониях. А злостных рецидивистов из шайки… Да, преступники-рецидивисты иногда являются с повинной. А как прикажешь поступать с самыми злостными преступниками, вконец разложившимися ворами и бандитами, которые романтику наводят на воровскую жизнь? Советский гуманизм не в том, чтобы попустительствовать злостным преступникам-рецидивистам, а в том, чтобы избавить от них настоящих советских людей. Я даже не считаю злостного рецидивиста советским человеком!

— Ну, ты скажешь!

— Да какие же это советские люди! А мы жалеем таких! Советские, мол, люди! Посуди сам! Мало того, что он мешает людям строить жизнь, но и других принуждает к тому же. Значит, разлагает, учит быть паразитом в Советской стране, презирать труд. Ведь что такое паразит? Существо, живущее за счет труда других людей. Так может ли вор-паразит быть советским человеком?