Личный ущерб - Туроу Скотт - Страница 8

Каждый день в шесть утра он пробегал в этом парке несколько миль и настоял, чтобы мы встречались только здесь. Иначе наши контакты могут вызвать ненужные вопросы. Дело в том, что Стэн был буквально помешан на секретности и даже в своем управлении насчет Фивора пока никому ничего не сказал. В общем, мне пришлось купить модный тренировочный костюм и бегать рядом с ним вокруг теннисного корта. А затем мы, как бы случайно, присаживались на скамейку отдохнуть. Сегодня я передал ему подписанные Робби Фивором экземпляры соглашения о сотрудничестве с прокуратурой и участии в секретной операции ККСО. Оба документа были заложены между страницами утренней газеты. Протягивая ее Стэну, я поежился. После Дня благодарения ветер дул холодный. Зима напоминала о себе.

Небрежно приняв газету, Стэн поведал мне то немногое, что ему удалось узнать от Джима об Ивон Миллер. Джим поделился секретом, очевидно, с целью убедить федерального прокурора, что Ивон — подходящая кандидатура. А вот почему Стэн решил сообщить это мне, опять же по секрету, стало ясно через несколько секунд.

— Я хочу, чтобы твой парень знал: она гораздо крепче, чем кажется на первый взгляд, — произнес Стэн. — И пусть он не пытается ее перехитрить. Ничего не получится.

Я поднялся со скамьи и начал бег на месте, чтобы согреться. Когда Стэн заговаривал таким тоном, мне всегда хотелось ему возражать, но он сердился, поэтому приходилось сдерживаться.

Стэн тоже встал и указал на газету, где лежали подписанные документы.

— Учти, Джордж, я поставил на кон все, что у меня есть. Абсолютно. Так что не позволяй Фивору меня дразнить. Пусть пожалеет себя. Он попался на очень серьезном деле. Из Вашингтона прислали инструкцию, согласно которой я должен не спускать с него глаз. Убедись, что он это понимает.

Я заверил Стэна, что Робби все понимает. Если федеральный прокурор поймает его на лжи, то он тут же отправится в тюрьму.

Стэн тронул меня за плечо:

— Проследи за этим, прошу тебя как друга. Пусть не пытается хитрить. — Он посмотрел мне в лицо, а затем припустил по дорожке, окутанной предрассветной мглой.

Как я уже упоминал вначале, это адвокатская история. Главное действующее лицо здесь адвокат, но рассказ я буду вести не только от своего имени. Адвокатам ведь часто приходится говорить от имени тех, кто в данный момент сделать этого не может. Большинство событий операции «Петрос» я наблюдал лично, поскольку Робби с самого начала настоял, чтобы там, где присутствует Сеннетт, обязательно находился и я. Кроме того, при подготовке к этому рассказу я несколько лет встречался с участниками событий и вел с ними многочасовые беседы, а также изучил архивные материалы ФБР.

И все же, если бы я ограничился только этим, мое повествование оказалось бы неполным. Факты, конечно, важны, но, кроме них, существует еще некая субстанция. Можете называть это «воображением», я же, как и все адвокаты, предпочитаю термин «предположение». В том смысле, как, по моему мнению, могли развиваться те или иные события. Больше всех повседневную жизнь Робби наблюдала агент Ивон Миллер. Она сообщила мне лишь о том, что дозволялось уставом ФБР. Это немало, но далеко не все. И я позволил себе кое-что домыслить. Согласилась бы она или нет с тем, что я ей здесь приписываю, сказать не могу. Разумеется, мои предположения, догадки, умозаключения в зале суда не имели бы никакого веса. Это я понимаю, как адвокат. Однако рассматриваю их, как единственное средство сделать повествование правдивым.

Что касается моего участия во всем этом, то изображать героя, как некоторые старые вояки, любящие похваляться ратными подвигами, я не собираюсь. Уверяю вас, моя роль в операции «Петрос» была более чем скромной. Честно говоря, когда Стэн Сеннетт у себя в кабинете изложил свои планы, я вообще хотел отказать Робби Фивору.

Как всякий нормальный адвокат, я всю жизнь старался вести себя с судьями максимально корректно. Не дай Бог обидеть, даже ненароком. Я смеялся, когда они шутили. Всегда благодарил после процесса, даже если дело решалось не в мою пользу. Воздерживался от любых комментариев относительно способностей или темперамента любого представителя судебной профессии, ныне здравствующего или покойного. Мне редко приходилось встречать судью, который не постарался бы при случае отплатить обидчику, — это одно из преимуществ обладателей неоспоримой власти, — и я знал, что когда все это закончится, судьи надолго затаят обиду на адвоката, защищающего Робби Фивора. Вовсе не потому, что они коррумпированы. Напротив, большинство из них окажутся в положении великосветских дам, которые шли по грязной дороге (а уж грязнее округа Киндл и вообразить трудно), поднимая высоко юбки, чтобы не запачкаться, и все равно оказались по уши в грязи. В газетах появятся отвратительные карикатуры, где здание суда будет изображено в виде кассового аппарата; пьяные болельщики на бейсболе и посетители открытых заседаний суда начнут отпускать грубые шутки, стоит судье достать из кармана двадцатидолларовую купюру. Судьи почувствуют себя задетыми. Они, понимаешь, пожертвовали щедротами частной практики, уселись в судейское кресло, символ благопристойности, а их постарались обгадить. И первым, на кого они обрушат свой гнев, будет не Стэн и не Робби, а я, который в отличие от них решил принять участие в этой операции, руководствуясь таким грязным мотивом, как адвокатский гонорар.

В середине сентября я шагал по Маршалл-авеню, возвращаясь из офиса Стэна, и прикидывал, как спастись от этой напасти. Можно запросить какой-нибудь запредельный аванс или заявить, что у меня нет времени. Но я знал, что ничего этого не сделаю, поскольку Сеннетт произнес передо мной пламенную речь о дяде Петросе и справедливости. А я, значит… в кусты? Мне никогда не была полностью понятна причина моего продолжающегося всю жизнь морального состязания со Стэном, но я всегда ощущал, что проигрываю. Частично из-за того, что я оказался корыстным, выбрав частную адвокатскую практику, а Стэн жил на скромное жалованье государственного служащего. Частично из-за того, что я как адвокат, защитник, старался расстроить замыслы обвинения, по возможности ввести суд в заблуждение или даже обмануть. Я противоречил, спорил, финтил, а он, прокурор, шел напролом, высоко подняв знамя справедливости. Но дело даже не в этом. После смерти отца я вдруг начал ощущать себя по сравнению со Стэном каким-то пигмеем.

Мне было двадцать два года, когда я с университетским дипломом устроился юридическим консультантом на грузовое судно, перевозящее руду. Все думали, будто я пошел в торговый флот, чтобы избежать Вьетнама. Но на самом деле мне просто было душно в герметически закупоренном мире, где жили мои родители в Южной Виргинии. Надоели светские амбиции матери и сильный моральный прессинг отца, добропорядочного джентльмена, южанина. Он был юрист, судья и свято чтил такие понятия, как страна, в которой ты живешь, учение Христа, семейные ценности, долг, закон. В конце жизни обнаружилось, что менее способные и принципиальные коллеги отца достигли в судейских креслах высот, каких он жаждал достичь, но не сумел, и вот теперь со своими непоколебимыми добродетелями он выглядел в глазах многих, наверное, включая и собственного сына, вроде как дураком.

После работы в торговом флоте я обосновался в округе Киндл, где такие понятия, как честь и благородство, в ходу никогда не были. Здешняя обстановка мне показалась в высшей степени демократичной и удобной. Но с уходом отца меня начали мучить угрызения совести. Зачем я отверг все эти ценности, какие он почитал? Нет, нет, не подумайте плохого. Я старался быть порядочным, достойным человеком, просто редко проявлял храбрость. Вот почему сейчас Стэн произвел на меня такое впечатление. Как и мой отец, он был личностью бескомпромиссной, настоящим ригористом. Между Богом и дьяволом они оба видели широкую зияющую пропасть. В детстве Стэн некоторое время учился в духовном училище — родители хотели, чтобы он стал священником греческой православной церкви, — и это всегда ощущалось. Для него, так же как и для моего отца, закон и Бог всегда стояли рядом. Но в отличие от моего отца, у Стэна была воля бороться за свои идеалы. В последние годы я начал осознавать, что какая-то часть моей души всегда воспринимала Стэна, как некий идеал. Именно таким мог стать и я, если бы пошел по стопам отца.