Сговор остолопов - Тул Джон Кеннеди - Страница 85

Эта фраза из записки о «развращении и растлении молодежи» была совершенно неверно понята и истолкована. Он не знал, не придется ли ему рано или поздно объясняться перед администрацией. А «недоразвитые тестикулы»… Доктор Тальк поёжился. Лучшим планом было бы, наверное, вывести все на чистую воду, но это означало бы отыскать самого бывшего студента, а он из таких, кто все равно будет отрицать любую ответственность. Возможно, следует просто объяснить, каким был этот мистер Райлли. Перед доктором Тальком он возник снова — в массивном кашне и с этой кошмарной юной анархисткой с саквояжем, которая повсюду таскалась с Райлли и засоряла территорию листовками. К счастью, в колледже она не задержалась, однако, сам Райлли, казалось, уже впишется там в пейзаж, будто пальмы или скамейки.

В один из особенно мрачных семестров они посещали у доктора Талька разные классы и прерывали его лекции разными странными звуками и наглыми ядовитыми вопросами, на которые не в состоянии был ответить никто, за исключением, быть может, Господа Бога. Он содрогнулся. Несмотря ни на что, он должен найти Райлли и добыть у него объяснение и признание. Одного-единственного взгляда на мистера Райлли студентам хватит, чтобы понять: его записка была бессмысленной фантазией больного разума. Он даже администрации даст посмотреть на мистера Райлли. Решение проблемы, в конечном итоге, — чисто физическое: предъявить мистера Райлли во всем изобилии его плоти.

Доктор Тальк отхлебнул водки с соком, которую употреблял всегда после трудного светского пьянства, и раскрыл газету. По крайней мере, жители Квартала веселятся и бесчинствуют. Он потягивал водочку и вспоминал инцидент с этим Райлли: как тот вывалил все экзаменационные работы на головы демонстрации первокурсников под окнами деканата. Администрация это тоже вспомнит. Он самодовольно ухмыльнулся и снова посмотрел в газету. Три фотографии выглядели уморительно. Простые вульгарные люди — издали — всегда забавляли его. Он прочел заметку и поперхнулся, забрызгав себе весь смокинг.

Как мог Райлли столь низко пасть? И в студенчестве он был эксцентриком, но теперь… Насколько гаже пойдут слухи, если выяснится, что записку писал торговец сосисками. Райлли вполне может заявиться в университет со своей тележкой и развернуть торговлю «горячими собаками» прямо перед Корпусом Общественных Наук. И намеренно превратит все это в цирковое представление, в постыдный фарс, где ему, Тальку, будет уготована роль коверного.

Доктор Тальк отложил газету, поставил стакан и закрыл лицо ладонями. Придется пережить эту записку. Он будет все отрицать.

Мисс Энни заглянула в утреннюю газету и побагровела. А она-то думала, почему это со двора Райлли все утро не доносится ни звука. Всё, это последняя капля. Теперь у всего квартала плохая репутация. Она этого больше не вынесет. Эти люди должны съехать. Она заставит соседей подписать петицию.

Патрульный Манкузо снова заглянул в газету. Затем развернул ее на уровне груди, хлопнула вспышка. Он принес в участок свою камеру «Брауни Холидэй» [Один из первых дешевых бытовых фотоаппаратов с одноразовой вспышкой, изготовлялся в 1953-62 гг] и попросил сержанта сфотографировать его на фоне кое-каких официальных задников: стола самого сержанта, ступенек парадного входа в участок, патрульного автомобиля, регулировщицы движения, коньком которой были те, кто превышал скорость в школьной зоне.

Когда оставался всего один кадр, патрульный Манкузо решил объединить два предмета реквизита и завершить съемку драматическим финалом. Пока регулировщица, изображая Лану Ли, лезла на заднее сиденье патрульной машины, гримасничая и мстительно потрясая кулаком, патрульный Манкузо смотрел в камеру, держа газету, и сурово хмурился.

— Ладно, Анджело, теперь всё? — спросила регулировщица: ей не терпелось добраться до ближайшей школы, пока не закончилось время ограничения скорости в школьных зонах.

— Большое спасибо тебе, Глэдис, — ответил патрульный Манкузо. — Детишкам хотелось еще немного снимков показать своим маленьким друзьям.

— Ну еще бы, — прокричала Глэдис, спеша со двора, перекинув через плечо сумку, под завязку набитую черными штрафными квитанциями за превышение скорости. — Их право, наверное, — гордиться своим папочкой. Рада, что смогла тебе помочь, дорогуша. Как захочешь еще сниматься, только дай мне знать.

Сержант швырнул последнюю лампу вспышки в мусорную корзину и сдавил ручищей вертикальное плечо патрульного Манкузо.

— Единолично ты, Манкузо, сумел раскрыть самую активную в городе банду торговцев порнографией в средних школах. — Он хлопнул по впалой ключице патрульного Манкузо. — Невероятно, но ты расколол бабу, которую даже самым лучшим нашим агентам не удавалось одурачить. Манкузо, как я выяснил, работает над этим делом втихушку. Манкузо может опознать одного из ее подручных. Кто все это время ходил сам по себе, искал подозрительных субъектов, вроде тех трех девок, и пытался их привлечь? Манкузо, вот кто.

Оливковая кожа патрульного Манкузо слегка порозовела, если не считать тех ограниченных участков, где ее исцарапал дамский вспомогательный корпус Партии Мира. Там она осталась просто багровой.

— Просто повезло, — вымолвил патрульный Манкузо, прочищая горло от какой-то неощутимой мокроты. — Кое-кто мне дал наводку на это место. А потом этот Бирма Джоунз сказал посмотреть в шкафчике под баром.

— Ты в одиночку смог провести облаву, Анджело.

Анджело? Он окрасился в весь спектр оттенков — от оранжевого до фиолетового.

— Я не удивлюсь, если за это ты получишь какое-нибудь повышение, — сказал сержант. — Ты уже долго простой патрульный. А всего пару дней назад я считал тебя конской задницей. Как насчет повышения? Что ты на это скажешь, Манкузо?

Патрульный Манкузо откашлялся довольно неистово.

— Могу я забрать свой фотоаппарат? — почти неслышно спросил он, когда горло, наконец, прочистилось.

Санта Батталья поднесла газету к портрету мамочки и сказала:

— И как тебе это ндравится, малыша? Как тебе ндравится, что твой внук Анджело хорошо добился, а? Ндравится, дорогуша? — Она ткнула в другую фотографию. — Как тебе ндравится, када самашетший мальчишка этой бедненькой Ирэны валяется в канаве, что твой кит на берегу? Какая жалость же, да? Таперь уж точно она его запереть должна. Думаешь, кто-нибудь таперь на ей женится, ежли этот здоровый босяк по всему дому так валяться будет? Конечно, нет.

Санта схватила портретик и изо всех сил влажно чмокнула его.

— Ну, не переживай, малыша. Я за тебя молюсь.

Клод Робишо развернул газету в трамвае на пути в больницу с тяжелым сердцем. Ну как же такой большой мальчик может так позорить такую прекрасную милую женщину, как Ирэна? Она ж уже вся бледная от усталости — так за сына переживает. Санта была права: этого ирэниного сынка лечить надо, пока он свою чудесную мамочку еще больше не опозорил.

На сей раз — только двадцать долларов. В следующий — может быть гораздо больше. Даже с хорошей пензией и кое-какой недвижностью человек не может себе позволить такого приемыша.

Но хуже всего — это позор.

Джордж вклеивал статью в свою тетрадку «Достижений Молодых» [Общественная организация, учрежденная в 1919 году с целью развития экономических навыков учащихся средних школ. В настоящее время насчитывает более 300.000 членов и действует по типу франчайзинга.], оставшейся ему как сувенир с последней четверти, проведенной в школе. Он приклеил ее к чистой странице между рисунком утиной аорты с урока по биологии и домашней работой по истории Конституции с урока граждановедения. Нужно отдать этому парню Манкузо должное: что-что, а соображалово у него работало. Интересно, думал Джордж, есть ли его фамилия в том списке, который фараоны надыбали под баром. Если да, то неплохо бы навестить дядюшку, который жил на побережье. Но даже так, фамилия его у них будет. Поехать куда-то денег бы ему все равно не хватило. Самое лучшее — посидеть немножко дома. Если он появится в городе, Манкузо легко может его засветить.