Рацухизация - Бирюк В. - Страница 74

Ещё про скорость надо похвастать.

В сутках 86400 секунд. Мой молот может бить за сутки 43200 раз. Не устаёт, не курит, не спит, не кушает… Отлить, попить, спинку почесать… Понятно, что человеков у станка надо менять, что есть моменты простоя. Но… Сколько ударов делает молотобоец за сутки? Тысячу? Две-три-четыре? У меня — в десять-двадцать раз больше.

Есть и другие достоинства. Из-за более чёткого, чем при работе ручным молотом, определения места удара, я могу навесить на нижнюю часть бабы бойки разного вида. Не просто кувалду или чекан, а более сложной конфигурации и размера. И от собственно поковки перейти к штамповке.

Крас-с-сота!

И куда мне это?

Идиотский вопрос: куда девать прогресс? Побежали, отковали… Что именно? Серпы для всей вотчины я могу отковать за один день — десять раз.

Нет, понятно — подготовка производства, заготовки, обучение, изготовление штампов, зачистка, отделка и уборка… Как работать плохо — я сам могу рассказать. А хорошо — когда вот эта уникальная для здешнего мира установка работает с полной загрузкой. «Загрузкой» — чем?

Единственная вещь, которая как-то по количеству подходит — колечки для кольчуги. В смысле — для панциря. 15–20 тысяч штук на изделие.

При оптимальной использовании, мой паровичок отшлёпает колечек на две кольчуги за день. Причём такой панцирь будет в разы прочнее обычного. Нет, не в 20 раз, конечно. Но в 5–7 — возможно. А это означает, что тот удар «идеального мечника», который показывал Яков — такую кольчугу не пробьёт. Понятно, что это ничего не значит, что эм-ве-квадрат-пополам никуда не денется. Пойдёт через кольчугу, через поддоспешник — в мясо и кости бедняги. Но… разницу между острым ножом и тупым поленом понимаете? Всё острое режуще-рубяще-колющее в округе — становится тупыми поленьями.

Все «вятшие» — само собой, захотят иметь на себе такую защиту. И — чтобы враги их такой защиты не имели. Слушок дойдёт до Благочестника, до светлого нашего князя Смоленского…

— Прокуй. Как бы тебе это помягче… Железяку разобрать, смазать, упаковать. Своих предупреди: кто болтанёт… даже до Христодула не доведу.

— Как это?! С чего это?! Ты чего, сдурел?! Мы столько сил, столько времени… Оно ж меня чуть не убило! Два раза! Квасура вон обварился. Столько труда, столько мук…! И — разобрать?! Через мой труп!

— Э-эх, Прокуёшечка… Будет и твой труп. У светлых князей в порубе. Потому что ты — парнишечка резкий да языкастый. Из-под палки работать не будешь. Какой-нибудь мастер брадатый или, там, ярыжка княжеский — тебе не указ. Со мной ты можешь поспорить, покричать, по-кочевряжиться. Шуток пошутить, песен попеть. А на княжьем дворе… только свои шутки понимают. Там… и меня, и тебя — быстренько уморят. А железо паровичком ковать будет… да хоть вон он, Квасура твой.

Квасура, спокойный молчаливый семейный черниговский мужичок, сам неплохой кузнец, оказавшийся при Прокуе в роли подмастерья, няньки, пестуна, менеджера… обиженно вскинулся на меня. Но я упредил:

— Будешь, Квасура, будешь работать. И на князя светлого, и на боярина доброго, и на главаря разбойного. На всякого, кто твоего сыночка перед тобой на дереве подвесит да свежевать заживо начнёт. Когда с ребёнка кожу снимают… Я раз повидал — мне не понравилось. А тебе глядеть — как с твоего старшенького… Поэтому разобрать. Всё — описать подробненько. И — забыть. До поры, до времени.

Последнее — просто для утешения. И Прокуя, и меня самого. Жалко же! Столько труда вложено! Но не могу себе представить, что должно измениться в нынешней «Святой Руси», чтобы я пустил Прокуя в чью-то «шарашку». Ковать «брони заговорённые» во славу князя Вщижского… или там, Друцкого… Жизнь свою переводить, чтобы гридни Дорогобужские особенно эффективно резали гридней Углических…?

Разве что — «шарашка» будет моя собственная…

Да ну, фигня. Кто я тут? — Ванька-ублюдок, третьесортного опального боярина незаконный отпрыск. Придумать производство непробиваемых броней — могу. Удержать такое производство в своих руках — нет.

«Сам — никто, и звать — никак». «Не по сеньке шапка». «Со свиным рылом да в калашный ряд»…

…

Конечно, «остановить и разобрать» — сразу не получилось. Прокуй ходил за мной следом и скулил:

— А вот давай я чуток покую… А давай я разок поклепаю…

Я… я оказался слаб. Я ж его понимаю! Мне самому…! Несколько полезных вещей мы сделали. Пожалуй, главное — две циркулярные пилы диаметром в два локтя. Отковали. Из стали.

Сталь здесь — сыродутная, десятая часть от общего количества железа. Так что, циркулярки… хоть и не серебряные, но близко.

Тут Артёмий поинтересовался у меня:

— А что это там, в Гончаровке, стучит так часто? Ребятишки в лес ходили — слышали. Будто дятел по железу. Задорно так…

Я вполне доверяю Артёмию. Но если до него слух дошёл, то дойдёт и до других.

В тот же день мы остановили паровичок и разобрали его.

Понятно, что молот можно было сделать не на паровом, а на водяном или конном приводе. Подцепить кувалду на рычаге к обычному водяному колесу. Оно проворачивается, на хвостовик рычага давит, кувалда понимается… бу-бух!

Ещё в 30-х годах 20 века такие кузницы нормально работали в сельской местности в Англии. По скорости-весу — примерно — то же самое. По технике — куда как проще. Правда, при нашем рельефе-климате работать будет полгода. И тот же вопрос — чего им делать?

Через 20–30 лет первые водяные молоты запустят в Швеции, но там железоделательное производство. Обжим криц приличного размера ручным молотом вести нельзя. Там есть поток заказов. Есть королевская власть, под эгидой которой это всё делается. Есть потомственные металлурги. Которые, в районе Стокгольма, выплавляют железо с 3 века по 70-е годы 20-го.

Я — не металлург. У которого цель в жизни — наковать много хорошего железа.

Верю. Но становиться им не хочу. Или — чтобы меня кто-нибудь им «становил»… на всю мою оставшуюся жизнь…

Я — не купец. Который мечтает взять подешевле — продать подороже. И об этом — господу помолится…

Это — не моё.

Я — либераст и дерьмократ. Потому что — эгоист и эгоцентрист. Я хочу жить. Хочу жить прилично. Это «прилично» включает несколько вещей. Не только портки без дырок и кусок хлеба с маслом. Но и… «это сладкое слово свобода».

Свободы своей я не отдам никому. Ни за что.

Ме-е-едленно.

В мире нет ничего дороже моей свободы.

Даже моя жизнь.

Жизнь — инструмент. Для реализации свободы. Один из…

Не надо пафоса. Это очень просто. Когда поймёшь.

Так ведёт себя любая крыса, загнанная в угол. Если нет свободы, нет простейшей свободы — свободы перемещения — у крысы срабатывает инстинкт самосохранения. Она рвётся на волю. Даже ценой жизни. И я — так. Чисто по инстинкту. Потому что я без своей свободы — уже не я. Тушка на ножках, но не я. Не «само». Свою «самость» надо сохранять. По базовому инстинкту.

Когда до этого додумываешься, когда, покрутив в мозгах, обсосав, попинав, понадкусывав, проверив на излом эту идею, укладываешь её в себя, в основу своей личности, когда знаешь, что где-то в душе есть вот такая фундаментальная мерка, которую можно вытащить и приложить к очередной ситуации… Нет-нет! Не каждый день после обеда! Редко. Но она в тебе есть, и ты об этом знаешь… На очень многие вещи начинаешь смотреть… спокойнее. Когда любишь свою свободу — с уважением относишься к свободе других.