Отряд смертников - Корн Владимир Алексеевич - Страница 33

Наконец Чернявин пришел в себя.

– Ну так что, Чужак? – повторил он свой вопрос.

– Нет, конечно, что ни говори, у домашней животины мясо все-таки нежнее, – и Киреев, отдуваясь, отложил ложку в сторону. – Как будто бы и кабанчик молоденький, но одно слово – дикий зверь.

– Два слова, – хмыкнул Денис Войтов, пододвигая сковородку с жареным мясом к себе поближе.

– Не понял? – Прокоп сытно икнул.

– «Дикий зверь» – два слова, – объяснил Денис.

– Да хоть четыре. Один черт – мясо жесткое. – И, обращаясь уже к Чужинову, спросил: – Глеб, может, ну его на хрен эти гладиаторские бои? Этот гаденыш не иначе какую-нибудь пакость задумал. Ну не верится мне, что все по-честному будет. Да и слышал я за этого Чернявого: он с Хасаном вот так же на ножах один в один выходил. Зарезал он его, а уж тот на что мастер был!

– Мы уж как-нибудь, – прикрывая рот ладонью, до хруста в ушах зевнул Чужинов: после обильной трапезы неудержимо тянуло в сон. – Да и поздно теперь что-то переигрывать. Тем более все равно мне когда-нибудь пришлось бы дело свое доделывать: сам виноват, что накосячил. И чего тогда откладывать, коль скоро возможность подвернулась? Он только за Гурова смерти уже достоин.

«Ну и за Марину в какой-то степени», – подумал Глеб.

Как ни отнекивался каждый раз, когда Марина затевала разговор о том, что произошло в доме, где он впервые ее увидел, но однажды все же пришлось ее выслушать. Правда, ничего страшного он не узнал: заглянул в тот домик Глеб удивительно вовремя: Марина только тем и отделалась, что испугом да разорванной одеждой.

– Ну как знаешь, – пожал плечами Прокоп. – Может, тогда мой нож возьмешь?

Нож у Киреева знатный: Прокоп им зажатые в тисках гвозди одним движением перерубал, а затем демонстративно начинал строгать волосинку.

– Спасибо, – отказался Чужинов. – Я к своему привык. Рустам, – обратился он к Джиоеву, – что-то я тебя не узнаю. Нервным ты каким-то стал, раньше за тобой такого не замечалось.

– Кто бы только знал, как я этих козлов ненавижу! – Лицо Рустама исказилось от ненависти. – Я, пока в ваши края добирался, такого насмотрелся! Как девчонок малолетних на глазах у их матерей!.. Как из-за сраной банки тушенки пулю в спину исподтишка!.. Как своим же в ноги стреляют, чтобы тварей задержать на какое-то время, в надежде шкуру свою спасти! А этот пришел сюда, бог и царь, справедливости какой-то требует, в благородство играет! – Он на мгновение умолк. – Никогда никому не рассказывал… Познакомился я еще в самом начале где-то под Воронежем с девушкой. Всю ее семью – отца с матерью и сестренкой младшей на ее глазах твари сожрали, сама она чудом спаслась. Славная такая девушка… Ну, думаю, попал ты Рустам: вот она, такая любовь, про которую только в книжках пишут да в кино показывают. Все у нас с ней замечательно было. А потом пришли эти черти и закончилась моя любовь. Меня самого не было, я потом тысячу раз пожалел, лучше бы уж убили меня, чем такое увидеть. Оля еще живая была, на руках у меня и умерла. Все говорила, чтобы простил я ее, как будто она виновата в том, что они ее толпой… Как я тогда Бога молил, чтобы она выжила, кто бы только знал! Но нет его, наверное, если он не услышал.

Рустам отвернулся, и плечи его мелко затряслись.

– Я их долго потом выслеживал, – голос его то и дело прорывался, – пока всех не достал. Не поверите: на могилку их головы приносил, к Олиным ногам складывал. Как умом не тронулся, до сих пор не пойму. А может, и тронулся, сам иногда сомневаюсь.

– Все мы насмотрелись и наслышались, – глухо сказал Прокоп Киреев. – Иной раз даже непонятно, кто больше звери: твари или такие вот нелюди.

Глава 15

Гладиаторские бои

Перед тем как снять часы с руки, Чужинов посмотрел на циферблат: одиннадцать тридцать две – они уже пару часов как должны быть в пути. Затем взглянул на небо – погода предвещала быть ясной, что тоже настроения не прибавило: такой денек пропадает! Налетит непогода, и придется ее пережидать, потому что себе дороже идти в метель, когда в нескольких шагах не видно ничего. Пока Бог миловал, но надолго ли?

– Смотри-ка, сколько народу собралось. – Прокоп усмехался. – Нет чтобы скромненько все обставить, так этот чмырной балаган решил устроить. Глеб, может, все-таки мой возьмешь? – в очередной раз предложил он свое сокровище.

– Нет, – вновь отказался тот. Затем обратился к остальным, стоявшим плотной кучкой: – Все всё запомнили? Зрелищем, как два барана будут стараться друг другу кровь пустить, не увлекаться, действовать, как договорились.

– Все понятно, Глеб, – кивнул за всех Роман Крапивин, выглядевший, как обычно, серьезней некуда. – Ты уж поосторожней: от него что угодно можно ждать.

– Постараюсь, в моих же интересах.

– Ты смотри-ка, не врал тот дятел: симпатичных девиц и правда хватает! – искренне удивился Рустам.

– Кто о чем, а вшивый о бане, – пожал плечами Денис.

– Насчет бани – это к Поликарпову, – парировал Рустам, а когда Семен открыл было рот, чтобы ответить, судя по ухмылке, что-то не менее колкое, толпа зрителей, и без того говорливая, зашумела еще громче.

– Идет! Идет!

И действительно: в образовавшемся живом коридоре показался Чернявин, в накинутой на голый торс собачьей дохе. Он шел в сопровождении тех же трех громил, что наведывались вместе с ним в столовую.

По центру толпы тут же образовалось пустое пространство диаметром в семь-восемь метров.

Чернявин, вероятно, затягивать не желал, потому что, сбросив доху движением плеч, тут же вышел в центр, приглашающе махнув Чужинову: подходи. Обнаженный по пояс, Чернявин выглядел внушительно: под кожей перекатывались бугры мускулов, которыми он поигрывал явно на публику. Что удивительно, на самой коже не было видно ни единой татуировки. Лишь шрамы: пулевая отметина на правом боку возле самого пояса; неровный, похожий на осколочный на две ладони повыше; ну и тот, что оставил ему сам Чужинов – начинающийся у самого горла и заканчивающийся в районе левой подмышки.

– Удачи, Глеб! – хлопнул Чужинова по плечу Денис Войтов.

Чужинов скинул с себя куртку, положил ее поверх сложенных в кучу рюкзаков, подмигнул Егору и пошел навстречу Чернявину.

– А он ничего так мужчинка! Жалко будет! – услышал он голос откуда-то из толпы.

– Ну да, Зойка, ты только его еще и не попробовала, – ответил ей другой, тоже женский.

– Да они все там красавчики, – не осталась в долгу первая. – Я бы их всех в плен на пару неделек взяла.

Тактика армейского ножевого боя значительно изменилась после того, как в армиях всего мира повсеместно начали применяться средства индивидуальной защиты. И действительно, какой смысл в тычковых ударах, когда бронежилеты обязаны держать пулю? Потому техника начала строиться на ударах режущих: на теле человека достаточно мест, где магистральные артерии расположены неглубоко. Стоит повредить одну из них, и противник истечет кровью. И если даже не умрет сразу, то ослабеет настолько, что продолжить бой будет не в состоянии.

«Только когда нож много значил? – усмехнулся Чужинов, вспомнив шутку из своего армейского прошлого о том, что в рукопашной схватке побеждает тот, у кого больше патронов. – Если уж на то пошло, обычная саперная лопатка куда более грозное оружие в ближнем бою, нежели самый современный тактический нож».

– Ну что, Чужак, приступим? – Чернявин уже не играл на публику, он был серьезен и сосредоточен.

А когда Глеб кивнул, скользнул на шаг вперед, сделав выпад и целясь в лицо. Вернее, в глаза, что создает нервное напряжение у всех без исключения – так уж устроены люди. Глеб ушел в сторону, ожидая, что сейчас противник продолжит движение и попытается полоснуть ему по ноге: сам он намеренно Чернявину этот соблазн и предоставил. Но нет: тот рывком разорвал дистанцию и застыл в оборонительной позе, чем-то напоминающей фехтовальную, с той лишь разницей, что левое предплечье прикрывало грудь в области сердца. Что, в общем-то, было понятно: то, что применимо в иных обстоятельствах, сейчас, при таком скоплении не искушенных в тонкостях ножевого боя зрителей, могло быть принято за подлость. Антон, судя по всему, создавать такое впечатление не пожелал, отпрыгнув назад. Это потом он может, плюнув на подобного рода сложности – собственная жизнь дорога всем, и Чернявин не исключение, – прибегнуть к любому, даже самому подлому приему, но сейчас сдержался.