9. Волчата - Бирюк В. - Страница 75

Изумление Артёмия не перешло в раздражение. Скорее — в облегчение. Некоторое время он пытался понять цепочку моих построений, крутил их в голове. На смену напряжённому выражению на его лице появилась неуверенная, но — радостная, улыбка. Вот и ещё одна «эврика» — маленькое собственное открытие, осознание нового взгляда, радость от восприятия неизвестного. Сколько раз я видел это на лицах разных людей и каждый раз радуюсь.

– Погоди… это что ж получается… она — ему, а он — нет… вроде: пусть полежит… но ряда нет… а сам… помех-то не было… и в церкви присяги… а подворье… и корм…

Вдруг он заволновался и нахмурился:

– А как же слова-то его, Хотенея? Он же ж тебя отдать обещал. И Гордею, и дочке его.

Я старательно изобразил сочувственно-сострадательную физиономию:

– И не говори. Конечно — не хорошо. А что поделаешь? Пили много. На радостях. Свадьба ж — она и есть — «веселье». А Хотеней — молодой, горячий… Мне ль не знать! Выпил лишку — болтанул слишком. Пообещал — чем не владел. Сам понимаешь — молодой муж. Прихвастнуть перед молодой женой, перед новыми родственниками… Гонора-то… сам видел. Но мы его за это — укорять сильно не будем. Дело житейское. Не будем прошлым хвастовством — глаза колоть. А значит — не будем им про «княжну персиянскую» сказывать. А Степанида… Ты ж — не у неё в службе. Или ты подрядился за вознаграждение беглых рабынь искать? — Нет? Вот и не морочь себе голову. Ты как, болтлив сильно? Вся забота теперь только в твоей болтливости.

– Ну, Иване, об этом не печалуйся. Я тебе по гроб жизни обязан. И под пыткой не скажу.

Да, я ему верю. Рискованно… но — верю.

Интересная разница между этикой и бухгалтерией: в деньгах взаимный зачёт задолженностей позволяет свести баланс до нуля. А в человеческих отношениях — наоборот. Два долга жизни не уничтожают друг друга, а приумножают взаимные обязательства.

…

Поутру мы начали собираться, но тут в слободе стало шумно. Затемно из Новгород-Северского ушла княжеская дружина Гамзилы и собравшиеся бояре. Местный тысяцкий поднял ополчение и приступил к зачистке города. Пока в городе полно пришлых — горожане свои дома не оставят, в поход не пойдут. Поэтому пришлых… просят честью.

Десяток матёрых бородатых мужиков в кожаных куртках и безрукавках, ввалились во двор и начали просить. Этой самой «честью» пополам с матерными выражениями. Явление заспанного Николая в лисьей шубе на исподнее несколько замедлило поток «просьб». Николай послушал, зевнул и махнул рукой Ивашке:

– Разберися. Не пойму я их.

И ушёл досыпать. Ивашка посмотрел на старшего и сказал:

– Не понял я. Нут-ка повтори.

И потянул свою гурду. Разницу между «копейкой» и «феррари» понимаете? Местные тоже понимают. Сравнивая с железками на своих поясах уже за воротами.

По дворам раздавался крик, я полюбопытствовал и выглянул на улицу. Несколько детей младшего школьного возраста били грязного мальчонку лет пяти. Самый старший, вооружившийся метлой, тыкал ему в лицо. «Отдают молодёжи для забав, как зайцев щенкам» — это про половцев. А у нас… картинка напоминает исконно-посконное избиение беспризорника на рынке из «Республики ШКИД». Твен в «Янки» отмечает, что дети в своих играх всегда повторяют взрослых. У Твена детишки играли в «повешенье ведьмы», здесь — в «вышибание нищебродов».

Гумнонизм надо из себя выдавливать. По капле. Надо — но времени нет.

– Брысь сволота посадская.

Кольчужку на мне видать, шашечка за спиной висит. А, чё, ну… и рассосались. Малыш говорить не может — заходится в плаче. Ухватил за шиворот, оттащил на двор, кинул хозяйке:

– Отмыть, накормить, дать одежонку.

Хозяин хайло открыл. Потом закрыл: Чимахай у сарая дрова колет. Просто чтобы навык не потерять. Чурки — вразлёт веером. Баллистика… убеждает.

Выясняется: мальчонка — сирота. Был с матерью. Она померла, её божедомы забрали. Отзывается на имя Бутко. Крестного своего имени не знает. Где жили? — в усадьбе. Как мать звали? — мама… Чем-то похож на мальчишку, которого Гостимил под лавку пинками загонял.

– В холопы ко мне пойдёшь? Не тряси так головой — куском подавишься. А имя тебе будет — Пантелеймон.

Чисто для равновесия. Одним меньше, одним больше…

Я так и не понял, как туземцы новости передают. Ни зулусских барабанов, ни волчьего воя — не слыхать. Но мы ещё с мальчонкой не закончили, а в ворота ещё семья ломится:

– Помоги Христа ради… Не попусти помереть смертью лютой… Смилуйся над душами православными… Хоть бы детей малых…

«В голодные годы гордые новгородцы упрашивали немецких купцов взять их детей в рабство даром»… Тут не Великий Новгород, а Новгород-Северский — даже немцев нет.

– Хозяин! Баню — топить, людей — кормить. И ножницы наточи.

– Чегой-то?! Зачем это?! Ты чего на моём дворе…

– Сухан. Дай дураку в ухо.

Мда. Судя по баллистике, всех гридней учат одинаково. Никогда не читал об обучении русских дружин школе оплеухного удара. Или у нас это инстинктивно-национально? Надо будет при случае проверить: достаточно ли я русский человек, чтобы вот по такой красивой траектории отправить соотечественника в сугроб.

К полудню пришёл местный сотник. С ополченцами.

– Тута ля, чегой-то ля, делается? С какого… всяких-таких …ых голодранцев…

У ворот Чарджи стоит, столб подпирает, ногти чистит. Столетним клинком. У сарая Чимахай… — «чимахает». Похоже, он хозяину сегодня все дрова переколет. С другой стороны Ноготок тоскует. Вжик-вжик. Он когда скучает — всегда секиру свою точит. Очень неприятный звук.

Вот и Николай нарисовался. Уже в пристойном купеческом виде.

– А, господин сотник пришедши! А мы как раз сидим-думаем. Как бы вашей беде помочь. По-нашему, по-доброму, по-православному.

– К-какой беде? Нашей беде?!

– А то. Дело-то ваше — дрянь. Голых да босых на мороз… Грех же. Гореть вам в пещах адовых. Но, опять же, приказ княжеский — не переступить. Гореть. Но мы можем помочь.

Ошалелый сотник встряхивал головой, оглядывался на сотоварищей, а Николай, заманив их в поварню и прихлёбывая вдруг явившуюся на столе бражку, доверительно-интимно проповедовал:

– Ты ж пойми, этим же побирушкам серебра давать без толку. Лучше я вам его отдам. Вы ж-то мужи добрые, разумные, богобоязненные. Вы ж его к делу примените, церквам божьим поклонитесь. А эти-то… Убирать их надо с города. Убирать спешно. Но вот вы их кулаками вышибаете, а толку? Ведь они ж далеко не уйдут, день-другой — снова просится будут. Неразумно это. И выгоды никакой. Вам — выгоды. Вам, люди добрые, купцы Новгородские.

Ополченцы щурятся, как кот на солнышке. Назвать посадских — купцами, да ещё и новгородскими… Как лейтенанта — полковником. Звёзд-то одинаково.

А уж зрелище производимой на подворье санобработки беженцев, полностью удовлетворило неприязнь местных к пришлым.

– Дык… как же можно-то так… люди ж поди…

– И не говори! Одно слово — ужас. Но господин у нас… прозвище у него… дай-ка на ухо… Вот! И я об том! И вся эта рвань да пьянь сама, по своей воле, к «Зверю Лютому» в холопы обельные… А ты говоришь…

Акустическая промывка мозгов сопровождалась промывкой желудков бражкой и непрерывным звоном серебра, пересыпаемого Николаем из разных кис в одну и обратно.

Две проблемы удалось… смягчить. У многих беженцев за время их бедствования в Новгород-Северском пали лошади. Сани есть, а уйти не на чем. У меня было пять возов и одиннадцать лошадей. Тройки пришлось расформировать.

Другая забота состояла в закупке припасов. После ухода войска из города цены из совершенно заоблачных — вернулись в относительно разумный диапазон. А использование Николаем разговорного жанра вообще сдвинуло акценты. Одно дело, когда продаёшь козу на торгу. Тут цель максимизация прибыли. А другое — когда жертвуешь козу в пользу общества, для скорейшего избавления добрых соседушек от всякой наброди. Конечно, за невеликую мзду.

Я чего про козу вспомнил — купили мы одну. Думаю, мой Курт — единственный в мире волчонок, которого выкармливали козьим молоком. Первый раз его пронесло. А потом ничего, втянулся. Говорят, козье молоко от ожирения печени помогает. Не знаю как у «серебряных волков» с этим делом, но у моего Курта — такой заботы не будет.