9. Волчата - Бирюк В. - Страница 73

– Мы с ними — враги! Мы всегда враги! С самого начала! Исконно!

– Знаю. Верю. Плевать. Сделай из врага — друга. Пока он маленький.

– Это невозможно! Этого не может быть!

«Этого не может быть, потому что не может быть никогда». Ребята, я в «Святой Руси» только тем и занимаюсь, что доказываю обратное. Я сам из серии «этого не может быть». Так что мне, сдохнуть? Дабы исключить некоторые раздражающие противоречия в наблюдаемой вами картине мироздания.

– Алу — мой слуга. И — мой друг. Как и ты. Он достоин твоего внимания и заботы. Потому что такова моя воля. И ещё потому, что вместе со мной он принял приглашение серебряных волков и был в их логове.

– (Общее звуковыражение со всех сторон) Чего?! Ё! Охренеть!! Как это?! Каких это — «серебряных»?! — Дык известно каких — про князь-волка слышал? — Да ну, брехня, бабьи выдумки! — А в морду? Я те покажу — «выдумки»! Я его как тебя… А вона — Чимахая спроси, он-то живьём видал, как боярич с ним разговаривал…

– Алу, будь любезен, покажи добрым людям Курта. Я волчонка «Куртом» назвал. От «хан-курт», князь-волк. Стая попросила, чтоб я за ним присмотрел — у них волчица померла, кормить нечем. Вон в той избе обретается. И аккуратнее, чтоб сквозняков не было. У меня там ещё гридень раненый лежит. Артёмий. Мечник смоленского боярина Гордея, князя Ростислава ближника. Его тут в поруб сунуть хотели, да я вытащил.

Народ, ошалев от перечня наглядных пособий, молча отправился в указанную избу. Ивашка задержался, потряс меня за плечи, прижал к груди, чуть не свернув шею. Снова потряс. Слов он не находил, только мотал головой. Наконец, прослезился и нашёл:

– Ну ты… ля! Ну… уелбантурил! …здец нахрен! … еть!

И побежал догонять группу экскурсантов во главе с Алу. А чего я такого сделал? Просто пытался выжить. Но — приятно.

Впечатления моих ближников от вида живого щенка хан-курта были… эмоциональные. Алу распелся соловьём. Как пришли к нам серебряные волки и просили да челом били, а мы отнекивались. Как они злато-серебро дарили, а мы отказывались. Как они пред нами дороги лесные хвостами по-расчистили, а мы, за труды их такие тяжкие, соблаговолили-соизволили… Ещё один… песнопевец растёт.

Чарджи уловил мой несколько скептический взгляд, направленный на юного Овидия с его новыми «Метаморфозами», но прерывать малыша не стал: сказки тоже имеют право на жизнь. Только не надо путать жанры.

Их собственный отчёт удалось сделать ближе к стилю протокола.

Обнаружив моё исчезновение, мужики быстро всё поняли. Кроме двух вещей: живой ли я и в какой стороне нахожусь. Истерика, начавшаяся у Николая, позволила найти ответы на оба вопроса. Обнаружив, попутно, ещё один феномен неживой жизни.

Осыпая сотоварищей потоком вздорных упрёков и риторических вопросов, Николай, между многими другими выражениями произнёс:

– Ну, ты, мертвечина ходячая! Отвечай: где душа твоя?!

На что Сухан молча встал от костра, вышел на середину речки, покрутил головой и, махнув рукой в сторону Седятина, произнёс:

– Там.

Последующий общий хай быстро перешёл в беспорядочный допрос. У Сухана спрашивать… Несколько раз его пытались побить. Но передумывали. Выяснилось, что Сухан указывает направление, но не расстояние. Воспринимает целостность своей души и живость моего тела. Но, только когда кость с душой на мне. В какой-то момент он, на вопрос о моём состоянии, ответил:

– Холодно.

Все решили, что меня убили. Уже и помянуть меня собрались. Но случайный повторный вопрос вдруг дал другой ответ:

– Тепло.

С Суханом очень тяжело общаться — он не разговаривает, он отвечает на конкретные вопросы. Когда отвечает. Мужики его опять чуть не побили.

Вышли на лёд, двинулись вверх по Снову — наскочили на половцев. Хорошо — дозор был маленький — отбились. Сунулись обойти лесом. Тройки увязли, одна из лошадей сломала ногу. Взяли чуть ближе к реке и выскочили на только что брошенный лагерь кипчаков. Если я в плену, то меня должны, со всеми вместе, гнать на юго-запад. А Сухан продолжает махать на северо-восток. Мужики чуть не передрались. Пошли, всё-таки, вверх по Снову, потом — по этому Рванцу. Пытались расспрашивать местных. Но те запомнили только воинский отряд, в котором были несколько саней с ранеными.

Всем стало понятно: сгинул Ванька-боярич. Надо идти домой да виниться перед Акимом, что ублюдка его не сберегли.

Общее уныние и сомнения в правильности своих действий, то и дело переходившие в бессмысленные ссоры, сдерживались лишь необъяснимой, столь же общей, уверенностью в моей выживаемости. Чарджи объяснил это несколько парадоксально:

– У кипчаков клея не было.

Я как-то не увидел связи, но мне растолковали:

– Чтобы забить червяка в землю, его надо намазать клеем и дать засохнуть. Поскольку у поганых клея нет, то и вбить Ваньку-боярича в «мать — сыру землю» они не могут. Значит, ты гуляешь где-то по земле. Живой.

В моё время этот образ имеет чисто сексуальный смысл, а вот здесь… — духовно-упокойный. Что поделаешь — эпохи разные. «У кого что болит — тот про то и говорит».

Разговоры и рассказы сопровождались выпивкой. Я обратил внимание, как Ивашко заглянул в поставленную хозяйкой кружку, понюхал… и отодвинул в сторону. На мой вопрос он потянул из ножен свою гурду.

– Ты ж сказал — три раза омыть вражьей кровью. А я — только один. Славный клинок. Как рубанул — всё пробил. И доспех, и тулово. Дальше только штаны поскакали. Халат там был. Вроде этого.

И показал на Алу. У того опять… глазки блюдцами. Надо переодеть мальчишку. Во избежание ненужных ассоциаций и коллизий.

Николай, которому я сдал оставшиеся от Борзяты и Гостимила ценности, начал, было, вопросы задавать. А мне скрывать нечего, я завсегда правду говорю:

– Пошли по делам своим. Под лёд провалились. Так что, принимай под отчёт и употребляй к нашей пользе.

Уже в конце посиделок, когда мужики увлеклись разговором между собой, я заскочил в детскую избу. Тут все спали. Кроме Артёмия. Ответив на мои вопросы о самочувствии, он вдруг ухватил меня за руку и негромко задал встречный:

– А ведь мы раньше встречались. Ты меня знаешь. И имя, и что мечник, и про господина моего, Гордея? Ты кто?

Мда, прокол. Я слишком подробно представил Артёмия моим «мужам добрым». Про Гордея я никак знать не мог. Но мне было весело. Было радостно от встречи с моими людьми. От ощущения правильности, безопасности, от — «у нас всё получится»… Я наклонился к Артёмию и почти в лицо зашептал:

– Свадьбу гордеевской дочки прошлой весной помнишь? Ну-ка, вспомни, кому ты там жениться обещал?

Артёмий несколько растерянно посмотрел на меня, с явным трудом вспоминая. А я продолжал давиться от хохота.

– Вот вы, мужики, все такие. Позвал девушку замуж, горы золотые наобещал, а года не прошло — уж и вспомнить не можешь. И кто ж тебя на той свадьбе целовал жарко? В уста сахарные? Иль у тебя таких дел — по семь раз на неделе? Столько, что и запамятовал. А? Винцо выпили — любовь прошла?

Мой шутливый тон не находил ответа в глазах Артёмия. Он продолжал морщить лоб, мучительно вспоминая. Отсвет от лампадки на моих, почти вплотную приближенных к его, глазах вдруг вызвал озарение узнавания.

– К-княжна. П-персиянская. Г-господи…

– Ну наконец-то. А я уж решил, что у тебя чего-то с головой. Память отшибло. Ты, вроде, бабником не был. Чтоб под венец звать да и запамятовать кого. Только я ныне не «персиянская княжна», а Иван — боярский сын. Отчим мой, Аким Янович Рябина, славный сотник знаменитых смоленских стрелков, по делам послал. Вот и свиделись.

– А как… Как же… ну… Хотеней, Степанида, Гордей…

Не вдаваясь в подробности, я коротко изложил основы представления, срежиссированного Степанидой свет Слудовной прошлой весной в Киеве. И поставленного при моём непосредственном участии. Моё любопытство в стиле «Шумел камыш, деревья гнулись»: