Нью-Йорк - Резерфорд Эдвард - Страница 188

Молчание длилось.

Прошло больше четырех лет, когда правда открылась. Сара впервые увидела отца в таком бешенстве и безутешном горе. Тогда же она в первый раз познала силу скорби. И несмотря на юный возраст, ей отчаянно захотелось защитить отца при виде его страданий.

Затем Адлеры сделали то, что подобает еврейской семье при потере близких: сидели шиву.

Это был добрый обычай. При строгом его выполнении друзья и родственники приходят к скорбящим на протяжении семи дней с едой и словами утешения. Произнеся на пороге традиционные еврейские соболезнования, посетители беседуют со скорбящими, которые сидят на низких ящиках или стульях.

Мать Сары завесила в доме все зеркала. Детей одели в черные хламиды, которые закалывались спереди, но отец разорвал рубашку и сел в углу. Пришло много друзей, все понимали горе Дэниела Адлера и старались его утешить. Сара запомнила это навсегда.

«Шива по дяде Герману была худшим временем в моей жизни, – сказала мать. – Даже хуже, чем день, когда меня уволили».

То злополучное увольнение прочно вошло в семейное предание. Это случилось задолго до рождения Сары, еще до замужества матери. Она отправилась в Мидтаун на поиски работы и получила место секретарши в банке. Отец предупреждал ее, но что-то толкнуло мать Сары доказать его неправоту. Она была рыжеватая, с голубыми глазами, и ее редко принимали за еврейку. «К тому же меня зовут Сьюзен Миллер», – заявила она. «Когда-то звали Мильштейн», – отозвался отец. Он мог бы добавить и то, что Миллер – третья по частоте еврейская фамилия в Америке.

Но в банке ей не задали никаких неприятных вопросов, она проработала там шесть месяцев и была совершенно счастлива. Да, она не могла соблюдать шаббат, но ее семья не отличалась набожностью, а потому никто не огорчался.

Ее подвело случайное слово. Однажды в пятницу она беседовала с девушкой-сослуживицей, с которой находилась в отношениях вполне себе дружеских. Разговор шел об одном вздорном кассире, который жаловался на подругу. «Плюнь на него, – сказала Сара, – он постоянно квечит по поводу и без повода». Не подумав, она употребила слово из идиш и даже сама ничего не заметила, хотя обратила внимание на странный взгляд девушки.

– И знаете, я не могу этого доказать, но уверена, что эта девица проследила за мной до Бруклина. Потому что в понедельник с утра я увидела, как она разговаривает с управляющим, а в полдень он меня уволил. За то, что еврейка.

Этот случай изменил ее жизнь.

– После этого, – заявляла она, – я сказала себе: хватит с меня гоев! И вернулась к вере предков.

Год спустя она вышла за Дэниела Адлера.

Поток воспоминаний вскоре прервали Майкл и Натан, явившиеся завтракать. Сара помогла накрыть на стол, отец продолжал музицировать.

Когда братья ушли, Сара с матерью какое-то время прибирали кухню.

– Так что же, – спросила мать, как только все было убрано, – тебе по-прежнему хорошо в твоей квартире?

Мать не обрадовалась переезду Сары в город, но квартира была подарком судьбы. Она находилась в Гринвич-Виллидже и принадлежала брату отцовского пациента. Тот уехал на пару лет в Калифорнию – вернее, и сам не знал точно, надолго ли. При том условии, что Сара немедленно съедет, если квартира ему понадобится, он с удовольствием сдал ее за очень скромную сумму семье, в надежности которой его заверил брат. Так Сара получила уютную квартирку с одной спальней, где могла прожить даже на грошовое жалованье сотрудницы галереи.

– Она чудесная, и я люблю мою работу.

– В следующие выходные придешь?

– Наверное, да. А что?

– Помнишь, я говорила о внуке Адель Коэн? О мальчике, который поступил в Гарвард, а теперь врач?

– Который уехал в Филадельфию?

– Да, но теперь у него есть место в Нью-Йорке. Он как раз переезжает и на выходных собирается навестить бабушку. По-моему, он очень мил.

– Ты же его в глаза не видела.

– Если он внук Адели, то я не сомневаюсь, что так и есть.

– Сколько ему лет?

– Адель говорит, что в будущем году будет тридцать. И он очень интересуется искусством. Купил картину.

– Откуда ты знаешь?

– Адель сказала. Она думает, что он купил несколько.

– Что за картины?

– Почем мне знать? Картины, они и есть картины.

– Мы должны пожениться?

– Можешь познакомиться.

– У него есть деньги?

– Он врач. – Мать выдержала паузу, давая понять, что этого достаточно. – Когда его отец женился на дочери Адели, он был бухгалтером. Но не любил бухгалтерию и завел свое дело – начал торговать обогревателями. Продает и кондиционеры. По всему Нью-Джерси! Адель говорит, что он очень преуспел.

Итак, у внука Адели есть деньги. Сара улыбнулась. Она так и видела, как мать и Адель готовят почву. И с чего ей роптать? Все может обернуться замечательно.

– Я познакомлюсь с ним, – пообещала она.

Но вечером в метро, на обратном пути из Бруклина, ее мысли занимал не врач, а Чарли Мастер.

В «Сарди» она, конечно, пококетничала. Осторожно обозначила его возраст, а он, без сомнения, разжегся интересом. Но он тоже вел себя осмотрительно, и она догадывалась о причине.

Он не собирался делать ничего, что могло, если что-то пойдет не так, поставить под угрозу выставку работ Теодора Келлера. Он искренне переживал за их начинание, и Сара это уважала. Итак, он наполовину тянулся к ней, а наполовину хотел ограничиться профессиональными отношениями. Тем интереснее будет его соблазнить.

Саре Адлер нравилась ее работа. Она любила своих близких. Почитала родную веру. Но время от времени ей нравилось и нарушать правила.

Сара Адлер не была девственницей, но родителям незачем знать об этом.

Чарли Мастер – интересный мужчина в годах, и ей хотелось познакомиться с ним поближе. Она хотела научиться тому, что он знал. И он, конечно, не был евреем.

А потому – под запретом.

Об этом явно стоило поразмыслить.

На другой день она принялась набрасывать план выставки. Ей показалось, что гармония улучшится, если у них будет больше образчиков творчества Келлера в определенные периоды жизни. Она отметила таковые и вчерне составила каталог. Текст предоставит Чарли Мастер, но она выделила полдюжины обязательных, по ее мнению, тем.

У галереи был хороший рассылочный список, но ей пришло в голову, что пригодится и другой, с перечислением коллекционеров и заведений, которые приобрели работы Стиглица и Ансела Адамса. Она пометила и это, спрашивая у Чарли, где можно разжиться этими сведениями. Затем отослала ему весь материал после того, как показала хозяину галереи.

«Соблазню я вас или нет, мистер Мастер, но выставка будет чертовски хороша», – подумала она. И стала ждать.

Он не влюбился с первого взгляда. Через десять дней после того, как он получил материал, они встретились в небольшом офисе около Колумбийского университета и пару часов просматривали коллекцию. Вместе отобрали еще пять снимков, а один изъяли.

Сара действовала на удивление грамотно, но оставалась скромной. Ему это понравилось.

– Это моя первая выставка, и мне надо многому научиться, – призналась она. – Ужасно боюсь напортачить.

– Вы отлично справляетесь, – заверил ее Чарли.

На следующей неделе они встретились в галерее. Сара представила ему подробную схему и показала, как будет выглядеть экспозиция.

– По-моему, выглядит хорошо, хотя точно не скажешь, пока не начнешь развешивать работы, – похвалил Мастер. – Но на бумаге все просто замечательно.

Когда Сара отошла, он польстил и хозяину:

– Похоже, у нее настоящий талант.

– Намедни просидела до десяти вечера, проверяла рассылочные списки, – ответил тот. – Это достойно уважения.

Спустя несколько дней Чарли пригласил ее на ланч и познакомил с одним известным ему коллекционером. Тот был впечатлен.

– Похоже, она молодчина, – заметил он после и усмехнулся. – А за этими очками… бушует пламя!