Вспомнить всё (сборник) - Дик Филип Киндред - Страница 170

Что случилось с материнским инстинктом? Раньше матери готовы были глотку перегрызть ради детей, умирали за них.

Вот куда привел естественный отбор и конкуренция. Выживает сильнейший. Приспосабливаться бессмысленно: если не обладаешь силой, тебя сожрут. Старое поколение ни за что не подчинится новому, а потому всячески препятствует его появлению на свет.

– Пап, мы действительно поедем в Ванкувер, разведем огород и больше не будем бояться?

– Действительно поедем, как только я скоплю денег.

– Ну ясно, – протянул Уолтер. – Это из серии «поживем – увидим». Мама нас не отпустит. Типа я пропущу школу. Короче, как всегда.

– Обязательно поедем, не сомневайся. Пусть не в этом месяце, но когда-нибудь точно. Обещаю!

– А там правда нет фургонов?

– Правда, по закону запрещено.

– Пап, постарайся поскорее накопить денег. Очень прошу.

Йан молча налил себе вторую порцию молока со скотчем. Выглядел он совершенно трезвым и несчастным, словно вот-вот расплачется.

Трое детей и взрослый скорчились в кузове фургона. Машину трясло, их то и дело бросало на разделительную решетку, и отчаяние еще острее жгло сердце отца, терявшего сына. Ночной кошмар среди бела дня, думал он. Заперты, как звери в клетке… Благородный жест принес пока одни лишние страдания.

– Зачем ты сказал, что забыл алгебру? – спросил Тим. – Ты знаешь даже эту, как ее, триго… что-то там, и вообще учился в Стэнфорде!

– Пускай убивают либо всех, либо никого, – ответил Эд Гантро, – но не делят по произвольным бюрократическим критериям. «Когда душа входит в тело?» – что за идиотский вопрос в наши дни! Какое-то Средневековье, честное слово.

На самом деле он понимал: это лишь предлог, чтобы охотиться на беззащитных… но сам-то он способен себя защитить! На сей раз в белом фургоне сидит взрослый человек, умный и хитрый – пускай попробуют справиться. Он не маленький, не слабый, его не напугать, как ребенка, он способен поспорить с лучшими юристами, хоть с самим окружным прокурором, если понадобится!

Если решат убить по закону, им придется убить всех, включая самих себя. Однако дело не в законе. Те, кто занимает ключевые посты в экономике и политике, плутуют в своей игре, исключая молодых из числа игроков, и убивают, если нужно. Взрослые и состоявшиеся боятся и ненавидят юнцов, а вот что делать с ним? Он взрослый, но заперт в фургоне вместе с молодыми. Один из них, но на другой стороне вместе с кошками, собаками и младенцами. Пускай подумают хорошенько; может, найдется второй Фома Аквинский, который это распутает.

– Я знаю только умножение, деление и вычитание, – провозгласил он, – даже с дробями путаюсь.

– Но ты же знал раньше! – запротестовал Тим.

– Удивительно, как быстро забываешь то, что учил в школе. Дети и то помнят больше.

– Папа, они ведь тебя убьют! – В глазах мальчика бился страх. – Тебя никто не захочет усыновить, ты слишком старый!

– Ну-ка, попробую вспомнить, – невозмутимо продолжал Эд Гантро, – скажем, бином Ньютона… как там его… «а» плюс «бэ»… нет, не вспомню уже.

Он усмехнулся. Вытекло из головы вместе с бессмертной душой. Не пройти ему тест на наличие души – он пес из подворотни, крыса в канаве… Главной ошибкой сторонников абортов была произвольность границы, которую они провели. Человеческий эмбрион не наделен конституционными правами, а потому его можно убить совершенно законно. Плод в утробе какие-то права вначале имел, но затем решили, что и семимесячный плод – еще не человек. А новорожденный? Это же овощ, не способный ни сфокусировать взгляд, ни понимать, ни говорить – дело было выиграно в суде, который признал, что плод, покинувший утробу в результате органического процесса или случайно, – всего лишь плод, не более того, а значит… Но где провести черту? Первая улыбка? Первое слово? Потянулся за игрушкой? Граница отодвигалась все дальше. И вот теперь – самый дикий произвол – человек не имеет души, пока не освоит алгебру!

В таком случае древние греки платоновских времен, безусловно, недочеловеки, поскольку им была известна лишь геометрия. Алгебру придумали гораздо позже средневековые арабы. Да, произвол, причем чисто юридический, не имеющий никакого отношения к теологии. Церковь с незапамятных времен, фактически с самого своего начала утверждала, что даже яйцеклетка, не говоря уже об эмбрионе, столь же священная жизненная форма, как и любая топчущая землю. Уже тогда было ясно, к чему могут привести абстрактные заключения о том, «когда душа входит в тело» или, на современном языке, «когда человек получает полные права по закону». Теперь ребенку, играющему в саду у дома, остается лишь обманывать себя – в защите и безопасности ему отказано.

Что ж, посмотрим, что они сделают с человеком тридцати пяти лет с дипломом Стэнфордского университета. Посадят на месяц в клетку с пластиковой миской и парашей, а потом задушат вместе со всеми, если никто не усыновит?

И все-таки риск… хотя рискует прежде всего сын, о нем и надо думать.

Эд Гантро оглядел испуганные лица детей. Здесь не только его сын.

– Говорю вам тайну, – процитировал он из Библии, – не все мы умрем, но все… – Вот кретин, дальше вспомнить не мог. Продолжил как мог: – Мы проснемся, сразу, в мгновение ока…

– Заткнитесь там! – рявкнул водитель из-за решетки. – Отвлекаете от дороги. Будете шуметь, пущу газ, нам разрешено в таких случаях, ясно?

– Мы будем молчать, – поспешно заверил Тим, с мольбой взглянув на отца.

Эд Гантро лишь вздохнул и сдался. В конце концов, главное начнется не здесь, а в Передержке, куда по первому сигналу помчатся репортеры и телевидение.

Дальше ехали молча, каждый со своими мыслями и страхами. Эд снова и снова прокручивал в голове план действий, обдумывал возможные варианты.

Когда фургон затормозил на стоянке Передержки и задняя дверь распахнулась, Сэм Карпентер, главный санитар, заглянул внутрь и прорычал:

– Черт побери, у тебя там взрослый, Феррис! Ты хоть понимаешь, придурок, что наделал? А если активист какой-нибудь?

– Он сказал, что, кроме сложения, математики не знает, – пожал плечами Феррис.

Карпентер поманил пальцем Эда.

– Документы! Имя, номер страховки, регистрация в полиции – поглядим, кто ты такой.

– Да ладно, какой активист, просто деревенщина, – поморщился Феррис, глядя, как Гантро неловко достает пухлый бумажник.

– А еще отпечатки возьмем, полный набор, – самодовольно добавил Карпентер, – это номер один в нашем деле.

Час спустя он просматривал распечатки с компьютеров из специального секретного центра в штате Вирджиния, замаскированного под сельскую глубинку.

– Так и есть, диплом по математике из Стэнфорда плюс магистр психологии, и эту психологию он на нас сейчас и отрабатывает, к гадалке не ходи. Черт, надо поскорее от него избавляться.

– У меня была душа, – с наивным видом заявил Гантро, – но я ее потерял.

Карпентер поднял брови.

– Это как же, интересно?

– Эмболия сосудов, – объяснил задержанный. – Та часть коры головного мозга, где находилась душа, у меня отмерла, когда я вдохнул пары инсектицида. Потому и живу теперь в деревне, питаюсь корнями и личинками вместе со своим сыном Тимом.

Карпентер пожал плечами.

– Можно сделать ЭЭГ.

– Это что, мозги просвечивать?

Главный санитар, не ответив, прорычал Феррису:

– Согласно закону, душа появляется в двенадцать лет, а ты притащил тридцатилетнего. Не хватало еще обвинения в убийстве! Срочно вези его туда, где нашел, и выбрось на хрен, а станет упираться, пусти газ. Это приказ, ясно? Иначе не только работу потеряешь, но и дело заведут.

– Мое место здесь, – апатично вставил Эд Гантро, – я тупой.

– А его ребенок, – продолжал Карпентер, – небось какой-нибудь математический гений-мутант, каких показывают по ящику. Тебя элементарно подставили, придурок, и прессу наверняка предупредили. Срочно забирай обоих и газуй туда, где подцепил, или куда угодно, лишь бы глаз чужих не было.