Выбери любимый жанр

Вы читаете книгу

Лирика 30-х годов

Исаковский Михаил Васильевич

Выбрать книгу по жанру

Фантастика и фэнтези

Детективы и триллеры

Проза

Любовные романы

Приключения

Детские

Поэзия и драматургия

Старинная литература

Научно-образовательная

Компьютеры и интернет

Справочная литература

Документальная литература

Религия и духовность

Юмор

Дом и семья

Деловая литература

Жанр не определен

Разное

Техника

Автомобили и ПДД

Прочее

Драматургия

Фольклор

Военное дело

Последние комментарии

оксана2018-11-27

Вообще, я больше люблю новинки литератур

К книге

Professor2018-11-27

Очень понравилась книга. Рекомендую!

К книге

Vera.Li2016-02-21

Миленько и простенько, без всяких интриг

К книге

ст.ст.2018-05-15

И что это было?

К книге

Наталья222018-11-27

Сюжет захватывающий. Все-таки читать кни

К книге

Лирика 30-х годов - Исаковский Михаил Васильевич - Страница 74

Изменить размер шрифта:

Полюшко-поле

(Степная-кавалерийская)

Полюшко-поле,

Полюшко, широко поле.

Едут по полю герои,

Эх, да Красной Армии герои!

Девушки плачут,

Девушкам сегодня грустно, —

Милый надолго уехал,

Эх, да милый в армию уехал!

Девушки, гляньте,

Гляньте на дорогу нашу,

Вьется дальняя дорога,

Эх, да развеселая дорога!

Едем мы, едем,

Едем, а кругом колхозы,

Наши, девушки, колхозы,

Эх, да молодые наши села!

Только мы видим,

Видим мы седую тучу, —

Вражья злоба из-за леса,

Эх, да вражья злоба, словно туча!

Девушки, гляньте,

Мы врага принять готовы.

Наши кони быстроноги,

Эх, да наши танки быстроходны!

В небе за тучей

Грозные следят пилоты.

Быстро плавают подлодки.

Эх, да зорко смотрит Ворошилов!

Пусть же в колхозе

Дружная кипит работа.

Мы — дозорные сегодня,

Эх, да мы сегодня часовые!

Девушки, гляньте,

Девушки, утрите слезы!

Пусть сильнее грянет песня,

Эх, да наша песня боевая!

Полюшко-поле,

Полюшко, широко поле.

Едут по полю герои,

Эх, да Красной Армии герои!

Николай Асеев

Мальчик большеголовый

Голос свистит щегловый,

мальчик большеголовый,

встань, протяни ручонки

в ситцевой рубашонке!

Встань здесь и подожди-ка:

утро сине и дико,

всех здесь миров граница

сходится и хранится.

Утро сине и тихо,

солнца мокра гвоздика,

небо полно погоды,

Сейма сияют воды.

Пар от лугов белесый

падает под березы;

желтый цветок покачивая,

пчелы гудят в акациях.

Мальчик большеголовый,

облак плывет лиловый,

мир еще занят тенью,

весь в пламенях рожденья.

Не уходи за это

море дождя и света,

чуй — кочаны капусты

шепчут тебе: забудься!

Голос поет щегловый,

мальчик большеголовый,

встань, протяни ручонки

в ситцевой рубашонке!

Огненными вихрами

сразу пять солнц играют;

счастье стоит сторицей,

сдунешь — не повторится!

Шелк это или ситец,

стой здесь, теплом насытясь;

в синюю плавясь россыпь,

искрами брызжут росы.

Не уходи за это

море дождя и света,

стой здесь, глазком окидывая

счастье свое ракитовое!

Из стихотворения «Город Курск»

Город Курск стоит на горе,

опоясавшись речкой Тускорь.

Хорошо к ней слететь в январе

На салазках с крутого спуска.

Хорошо, обгоняя всех,

свежей кожею щек зазяблых

ощущать разомлевший снег,

словно сок мороженых яблок,

О республика детских лет,

государство, великое в малом!

Ты навек оставляешь след

отшумевшим своим снеготалом.

Последний разговор

Володя!

Послушай!

Довольно шуток!

Опомнись,

вставай,

пойдем!

Всего ведь как несколько

куцых суток

ты звал меня

в свой дом.

Лежит

маяка подрытым подножьем,

на толпы

себя разрядив

и помножив;

бесценных слов

транжира и мот,

молчит,

тишину за выстрелом тиша[23];

но я

и сквозь дебри

мрачнейших немот

голос,

меня сотрясающий,

слышу.

Крупны,

тяжелы,

солоны на вкус

раздельных слов

отборные зерна,

и я

прорастить их

слезами пекусь

и чувствую —

плакать теперь

не позорно.

От гроба

в страхе

не убегу:

реальный,

поэтусторонний,

я сберегу

их гул

в мозгу,

что им

навеки заронен.

«Мой дом теперь

не там, на Лубянском,

и не в переулке

Гендриковом;

довольно

тревожиться

и улыбаться

и слыть

игроком

и ветреником.

Мой дом теперь —

далеко и близко,

подножная пыль

и зазвездная даль;

ты можешь

с ресницы его обрызгать

и все-таки —

никогда не увидать».

Сказал,

и — гул ли оркестра замолк

или губы —

чугун —

на замок.

Владимир Владимирович,

прости — не пойму,

от горя —

мышление туго.

Не прячься от нас

в гробовую кайму,

дай адрес

семье

и другу.

Но длится тишь

бездонных пустот,

и брови крыло

недвижимо.

И слышу:

крепче во мне растет

упор

бессмертного выжима.

«Слушай!

Я лягу тебе на плечо

всей косной

тяжестью гроба,

и, если плечо твое

живо еще,

смотри

и слушай в оба.

Утри глаза

и узнать сумей

родные черты

моих семей.

Они везде,

где труд и учет,

куда б ни шагнул,

ни пошел ты.

Мой кровный тот —

чья воля течет

не в шлюз

лихорадки желтой.

Ко мне теперь

вся земля приближена,

я землю

держу за края.

И где б ни виднелась

рабья хижина,

она —

родная,

моя.

Я ночь бужу,

молчанье нарушив,

коверкая

стран слова;

я ей ору:

берись за оружье,

пора, поднимайся,

вставай!

Переселясь

в просторы истории,

перешагнув

за жизни межу,

не славы забочусь

о выспреннем вздоре я, —

дыханьем миллионов

дышу и грежу.

Я так свои глаза

расширил,

что их

даже облако

не заслонит,

чтоб чуяли

щелки, заплывшие в жире,

что зоркостью

знаменит.

Я слышу, —

с моих стихотворных орбит

крепчает

плечо твое хрупкое:

ты в каждую мелочь

нашей борьбы

вглядись,

не забыв про крупное.

Пусть будет тебе

дорога одна —

где резкой ясности

истина,

что всем

пролетарским подошвам

родна

и неповторимая

единственно.

Спеши на нее

и крепче держись

вплотную с теми,

чье право на жизнь.

Еврей ли,

китаец ли,

негр ли,

русский ли, —

взглянув на него,

не бочись,

не лукавь.

Лишь там оправданье,

где прочны мускулы

в накрепко сжатых

в работе руках.

Если же ты,

Асеев Колька,

которого я

любил и жалел,

отступишь хоть эстолько,

хоть полстолько,

очутишься

в межпереходном жулье;

если попробуешь

умещаться,

жизни, похлебку

кое-как дохлебав,

под мраморной задницей

мещанства,

на их

доходных в меру

хлебах:

если ослабнешь

хотя б немножко,

сдашь,

заюлишь,

отшатнешься назад, —

погибнешь,

свернувшись,

как мелкая мошка,

в моих —

рабочих

всесветных глазах.

Мне и за гробом

придется драться,

мне и из праха

придется крыть:

вот они —

некоторые

в демонстрации

медленно

проявляют прыть.

Их с места

сорвал

всеобщий поток,

понес

из подкорья рачьего;

они спешат

подвести мне итог,

чтоб вновь

назад поворачивать.

То ли в радости,

то ли в печали

панихиду

по мне отзвонив,

обо мне, —

как при жизни молчали,

так и по смерти

оглохнут они.

За ихней тенью,

копя плевки, —

и, что

всего отвратительней, —

на взгляд простецкий,

правы и ловки —

двудушья

тайных вредителей.

Не дай им

урну мою

оплюнуть,

зови товарищей

смело и громко.

Бригада, в цепи!

На помощь, юность!

Дорогу

ко мне

моему потомку!

Что же касается

до этого выстрела, —

молчу,

но молчаньем

прошу об одном:

хочу,

чтоб река революции

выстирала

это единственное

мое пятно.

Хочешь знать,

как дошел до крайности?

Всю жизнь —

в огневых атаках

и спорах, —

долго ли

на пол

с размаху грянуться,

если под сердцем

не пыль, а порох?

Пусть никто

никогда

мою смерть

(голос тише —

уши грубей),

кто меня любит,

пусть не смеет

брать ее…

в образец себе.

Седей за меня,

головенка русая,

на стихи былые

глазок не пяль

и помни:

поэзия — есть революция,

а не производство

искусственных пальм».

…Смотрю

на тучу пальто поношенных,

на сапогов

многое множество…

Нет!

Он не остался

один-одинешенек.

И тише

разлуки тревогой

тревожусь.

Небо,[24]

которое нелюдимо,

вечер

в мелкую звездь оковал,

и две полосы

уходящего дыма,

как два

раскинутых рукава.

вернуться

В бумажной книге «теша». (прим. верст.)

вернуться

В бумажной книге «Небо, в которое нелюдимо,». (прим. верст.)