Последний из миннезингеров (сборник) - Киров Александр - Страница 44

После него прискакал одноногий Илья (ногу под Москвой оставил):

– Митя, протез стерся. Помоги Христа ради! Пусть на станции в больнице отремонтируют!

Илья еще не вышел, а в избу прется парторг с чемоданом:

– Слушай, Иванов. Для дела надо. Я тут на бумажке адрес написал: зайдешь на станции и передашь. Там письмо еще личного характера. Так ты не читай.

Приподнял Митя чемодан, вздохнул и кивнул.

До райцентра на подводе его довез Семянников. Довез до самого моста.

– Ну, Митрий, поезжай. Там на вокзале в камере хранения мужик одноглазый работает. Передай ему вон…

Он достал из сена чекушку. Митя со вздохом втиснул ее в сидор.

5

Сзади послышалось урчание мотора. Митю догнал грузовик. Машина притормозила, водительская дверца приоткрылась. Оттуда выглянул молодой, но седой мужик.

– Здорово, дядя Митя!

– Здравствуй, Саня.

– На станцию?

– Туда.

– Садись. Я до Рябово только.

– Спаси тебя Господи.

Митя запихнул чемоданы и рюкзак в кузов и полез в кабину. Жить стало и лучше и веселее. Рябово было в тридцати километрах от райцентра, а это почти полдороги. Санек был трезв и в духе.

– Куда полетел-то?

– К брату, в Москву.

Митя вдруг оживился.

– Саня, я у тебя хочу спросить: ты чего молодой, а седой весь?

Шофер довольно расхохотался.

– Да жена у меня, Верка, на парикмахера выучилась. Таблеток каких-то купила – «Гид-ро-пе-рит». Решила для эффекту еще белил добавить. А на ком пробовать?

Митя тоже посмеялся, потом продолжил разговор (он чувствовал, что это его моральный долг перед шофером):

– Дети-то когда пойдут?

Саня враз сделался серьезным:

– Проблемы у меня, дядя Митя. Вернее, у Верки. Хочу тебя попросить: замолви словечко в Москве, а я Верку свожу. Только мне дать тебе нечего.

Митя засуетился:

– Ничего-ничего, Саня. У меня много своего набрано. Скажу – от тебя.

– Ну и добро.

Вскоре приехали в Рябово.

Саня довез Митю до околицы.

– Ну давай, дядя Митя!

И Митя пошел дальше. Сорок километров остались за плечами, и ноша показалось ему куда более легкой.

6

Унылое и раздраженное солнце перевалило за полдень. Дорога вилась вперед бесконечной полосой. Но оттого, что шел по этой дороге Митя пешком, полоса для него расползалась вширь.

Знакомое ощущение пути, который не одолеть. Сейчас казалось, что тогда было легче. Наверное, и в самом деле. Во-первых, он шел тогда в обозе, и, если сильно уставал, всегда мог подвинуть кого-нибудь на телегах. Во-вторых, был моложе и сильнее, смелее, чем сейчас. Но тогда могли убить. Тогда вжимались в землю при налетах, хватались за оружие, видя впереди, сзади, сбоку чужих людей. Вот однажды так же, как сейчас он плетется, восходили-восходили на пригорочек. Забрались – а там их встретили. Ох, встретили! Как вспомнишь, мороз по коже продирает. А сойдет мороз, слезы горькие в душе кипят. Половина взвода Митиного немецких гостинцев после того восхождения отведала. Лейтенант Емельянов да старшина Лукьянов первыми пробу сняли.

– Ма-ши-нен-ги-вер-со-рок-два… – с ненавистью пробормотал идущий, одолевая подъем.

Когда Митя поднялся на пик холмистой дороги и увидел с него бесконечный серпантин, то понял, что сил вообще не осталось. Но он продолжал идти по привычке.

И вновь сзади послышался громкий, только на этот раз трескучий звук. Митю догонял мотоцикл. Он поставил чемоданы на землю и принялся отчаянно махать руками. Сидор от нарушившегося баланса потянуло назад, и Митя попросту с размаху сел на задницу и крякнул от боли. Мотоцикл остановился и заглох. Пожилой мужик, сидящий за рулем от души хохотал. Митя улыбнулся тоже.

– Подвезешь?

– А подтолкнешь, так подвезу. Только я недалеко, до Антоновской.

Митя мигом прикинул: от Рябово он протопал километров десять, до Антоновской тоже десять… И от нее десять. На душе запели райские птицы!

А вот мотоцикл заводиться «с толкача» не хотел. А может, «стартовал» Митя плохо. В конце концов мужик слез с сиденья и стал на пару с будущим пассажиром толкать стального конька-горбунка. На этот раз им сопутствовал успех.

– Поехали! – проорал мужик.

Митя запихал пожитки в люльку, уселся за мужиком. Тот оглянулся на заднее колесо и поморщился. Митя что-то спросил, но мужик махнул рукой, и мотоцикл неспешно запрыгал по пыльной дороге.

7

Антоновская встретила лающими собаками, которые гнались за мотоциклом по всей деревне. Мужик остановился у одного из подорожных домов.

– Ну все, мил человек, приехали.

– Уж не знаю, как вас и благодарить!

– Молчи, пехота!

– А ты как узнал?

– Да так, может, видел тебя где, а может, похож ты на кого. Где воевал-то?

– Под Дрезденом Победу встретил.

– Не, я в Берлине был. Коня вон на обратном пути подобрал. Ну давай. Может, чайку или покрепче чего?

– Спасибо, мне к поезду надо.

– А успеешь к своему поезду?

– Теперь успею.

Так они распрощались. Митя двинул дальше.

8

Никакого подъема душевного больше не было. Через километр после деревни Митя захватал ртом воздух, заперехватывал чемоданы с земляческой поклажей, задергал спиной. Но все эти дорожные хитрости уже не действовали. Плечи, спина, руки, голова налились неизживаемым грузом.

Митя немного оживился, когда увидел вдалеке дома. Но как же долго они не приближались!

Подобие человека, пыльный, грязный, вонючий, с проступившей жесткой неопрятной щетиной, он приковылял к табличке «Лагерь труда и отдыха». Первым домом был магазин. Митя ухнул весь груз на крыльцо. Ухнулся сам. Через пять минут достал из кармана часы, посмотрел на них, вяло встал и пошел.

За прилавком скучала безвозрастная и бесформенная продавщица.

Митя достал из кармана мятую цветную бумажку:

– Бутылку мне. Красненького.

Продавщица неприязненно уставилась на него, заставив съежиться под пираньим взглядом. Потом пошла в подсобку, буркнув:

– Своей пьяни мало.

Митя попытался что-то возразить, но потом махнул рукой. Взял бутылку, вышел на крыльцо, открыл и жадно хлебнул из горлышка. Раз, другой, третий. Захорошело. Появились силы.

Не желая упустить этот момент, Митя взял свою ношу и двинулся через деревню и дальше. У околицы он встретился с участковым, как назло за какой-то надобностью оказавшегося именно в этой деревне, именно у этого магазина. Тот остановился и долго смотрел Мите вслед, а Митя ежился и еще больше потел под этим взглядом, который чувствовал спиной.

9

Несколько раз он останавливался и откупоривал бутылку. Глотки старался делать маленькие. Красное давало некоторое тупое забытье от неимоверной усталости, которую он чувствовал. Даже веселило. В какой-то момент он выдумал себе, что поднимется вон на тот пригорок и увидит там голую бабу с большими грудями.

Но веселье быстро прошло. С пригорка виднелась такая же дорога, и в его затуманенной голове мелькнула мысль, что подобное ощущение он сегодня уже испытывал. В бутылке оставалась еще половина, и он приготовился в очередной раз приложиться к ней, как вдруг услышал блаженный звук – шум мотора. Через минуту с ним поравнялся грузовик и притормозил. Митя с молчаливым упорством схватил чемоданы и полез с ними в кузов.

– Куда прешься, деревня? – раздался злой голос из кабины.

– Так… это… подвезли бы…

– А слово «здравствуйте» ты знаешь?

– Здравствуйте… Извините…

– Смотри-ка, и «извините» знаешь?

– Подъехать бы… На станцию…

Водитель вышел из машины, неспешно помочился на заднее колесо.

– Деньги есть?

– Откуда?

– Ну и пошел ты…

Мотор взревел, и грузовик, осыпав Митю пылью, улетел прочь.

Митя ткнулся в багаж и заплакал. Что плохого сделал он людям? Чем досадил? Почему обречен был на эту дорогу? Почему те, кто уважал его и здоровался с ним, добавляли в его чемоданы несносный и нелепый груз: белье, пироги, патефон, протез и чекушку?