Последний из миннезингеров (сборник) - Киров Александр - Страница 43

– Чего?

– Здравствуйте, бабушка! Как живете-можете?

– Спасибо.

– Я по деревням езжу тару собираю.

– Бутылки, что ли?

– Их.

– Так и не по адресу. Мой-то Андрюха полгода как закодированный.

– А не подскажете, кто тут любитель это самое и кого можно дома застать?

– Отчего не подсказать. Видишь там дом на две квартиры? В крайнюю ступай, полтелеги наберешь.

– Спасибо, бабушка.

– А что за дело тебе бутылки-то собирать?

– Бабушка, видишь эту фуру?

– Ну.

– На пустые бутылки куплена.

Вовчик пошел к указанному бабкой дому. Постучался. Дверь открылась, и на пороге показался человек неопределенного возраста и пола, худой как жердь, заросший с головы до ног грязными полуседыми волосами. Вовчик открыл рот, чтобы задать привычный вопрос, но вдруг ахнул и присел.

– Саня, это ты?

Бомж заплакал.

13

– Здравствуй, мама.

– Не называйте меня так, пожалуйста, мне это очень больно.

– Мама, я твой сын Саша.

– Вы жестокий и коварный человек.

– Мама, почему ты так говоришь уже неделю после того, как я вернулся? Меня не было чуть больше года, но сейчас я здесь.

– Мой сын Саша трагически погиб в ночь с 10 на 11 мая 2002 года. Он был, наверное, неплохим человеком, но очень много пил. Вместе с двумя ребятами разбился на иномарке на Московском шоссе в пяти километрах от города. Они врезались в «КамАЗ» на огромной скорости. Машина слетела в кювет и там взорвалась. Их было трое. Сгорели заживо, а может быть, когда горели, уже были мертвы. Дай то Бог. Милиция нашла на месте происшествия Сашины часы.

– Мама, где Оксана?

– Она переживала, она очень переживала, искала Сашу везде и очень долго не верила… Не могла поверить. Потом закончила учебу и уехала туда… к себе. Пока училась, все время заходила. Говорят, к ней многие потом здесь сватались. И друзья Сашины тоже. Но всех отшивала. Она на похоронах очень плакала… Скажите, а вы не журналист? А может быть, литературный критик? Саша стихи писал такие хорошие, только очень уж очень романтичные, несовременные, или, наоборот, мрачные, но это уже когда пил. Вы сходите к нему на кладбище. Напишите о нем, а? Ну пожалуйста! Ну куда вы уходите? Почему вы все всегда от меня уходите? Почему вы меня боитесь?

14

Человек сидел на скамеечке подле ухоженной могилы. С памятника на него смотрело до боли знакомое лицо, которое он уже никогда не увидит в этой жизни.

Человек вспоминал. Что? А вот это уже только его дело. Есть в душе каждого, даже нежадного, небольшая область, путь в которую закрыт для других. Что это: страшная тайна, нежное воспоминание юности, тихая радость зрелых лет? Все вместе. И что-то еще.

Он долго сидел у этой могилы. Посидел-посидел, встал и пошел.

Митина ноша

1

Солнце палило дико, не по-божески. Пот катился градом по полным Митиным щекам. Рубаха на спине побурела. Волосы слиплись. Два неподъемных чемодана вывернули руки, а спину тянул назад гигантский сидор чудовищной формы.

Даже во время затяжного марш-броска под Кенигсбергом двадцать лет назад он ничего подобного не испытывал. А ведь был в пути какой-то час и от города отошел километра на два. Годы. В этом году пятьдесят стукнуло.

2

Все это наваждение началось неделю назад, когда, громко постучавшись, хрустя новой кожанкой, вошел в избу высоченный мужик. Вообще-то назвать его «мужиком» даже у самого простого деревенского паренька язык не повернулся бы. Кроме высокого роста гость отличался некоторым благородством лица, надменностью улыбки, которая, казалось, не сходила с его лица.

– Здесь живет Дмитрий Семенович Иванов?

– Здесь. Здравствуйте, проходите.

– Присядьте с дороги, чайку выпейте.

– Спасибо. Я тороплюсь. Чаю же не люблю. Со станции еду. Вам Макаров билет купил.

И гость полез во внутренний карман новой куртки.

Шура всплеснула руками и заплакала.

3

Жили они в деревне Березник, в десяти километрах от районного центра. Всю жизнь, безвылазно. Исключением были два года в жизни Мити, когда он был на войне. Про два года эти Митя никогда не вспоминал, никому про войну ничего не рассказывал, но только один раз в году – 9 мая – был в стельку пьян. И плакал раз в году – 9 мая.

Жили без выходных, без паспортов, без зарплаты, без прав, без льгот. И без детей. Бог не сподобил. И без слез, кроме Дня Победы.

Была мельница – работал мельником. Закрыли – работал в совхозе, обихаживал скотину. Плотничать Митя не умел, зато получше любого ветеринара принимал у коров отел, трогательно заботился о телятах, называя их «робятами». Этим и жил.

И лишь одна была у него мечта: съездить в город к брату.

Брат старший жил в Москве, был большим человеком. Его еще до войны призвали в армию, и больше он в деревню не возвращался. Пару раз в отпуск только приезжал. Да еще на похороны к матери. Выучился, продвинулся… И вот уже лет десять не бывал, присылал только открытки к именинам Мити и жены его Шуры.

По поводу брата Митя редко, но роптал: вот не был бы младшим, не было бы опеки над родителями, призвали бы в армию. Глядишь, и тоже бы… А так только в войну прошлепал за два года пол-Европы, а потом на поезде обратно за две недели привтыкал.

Цели своей поездки Митя никому объяснить не мог, наверное, и себе тоже. Хотелось пожаловаться на бестолковый колхозный быт, на неустроенную жизнь, на то, что, глядишь, в город не сегодня-завтра переселят, а там? И просто поговорить, глядя в умные братовы глаза. Но уехать было не так-то просто. Часто сельчане, на попутках и пешкодралом добиравшиеся до станции (восемьдесят километров от райцентра, да до него десять), так же возвращались обратно или неделю голодали и вшивели на вокзале, смешные, деревенские, недоверчивые и робкие, всеми ругаемые, выталкиваемые изо всех очередей, в ожидании билета на заветный мистический поезд. Поэтому как-то (полгода назад) Митя с городской почтовой машиной (бывшего мельника в райцентре знали и уважали) послал весточку сослуживцу Макарову, который жил на станции. Весила эта памятка основательно. Самым легким в ней предметом была записка: «Вася купи мне билет пожалуста до Москвы столицы нашей Родины. Извини за беспокойство. Спаси Господи».

И билет приспел. К поездке надо было готовиться, и Митя написал брату письмо, поставил мужикам бутылку-другую самогону, чтобы забили и оприходовали поросенка, съездил с торговкой Павловной на городской рынок, набрал кое-какого деревенского скрабу – неудобно же ехать с пустыми руками – набил сидор… Бабка собрала ему чемодан.

Вроде можно ехать. И тут началось.

4

Ведь сказал же он Шуре по-хорошему: «Никому не говори, что еду!» Сказал. Она и не проболталась, только словом обмолвилась с троюродной сестрой. Жалко стало: непутевая, муж бросил, двое детей на шее. Вот и сказала: может надо чего? Надо оказалось, и слишком много чего надо… передать на станцию. В Москву заказы делать – денег нет, а вот кобелю своему (на станцию уехал работать) и того и этого… Может, вернется. А потом пошли гости.

Была у Мити одна слабость. Слабость характера. Никогда никому и ни в чем он не мог отказать. Одно время даже попивать стал на мельнице, но тут Шура заявила: «Будешь приходить домой пьяный, уйду!» Он не то чтобы поверил, но пить перестал.

Первой пожаловала золовка Аннушка с большим свертком и с порога кинулась в ноги:

– Митя, сто раз выручал, сто первый выручи! Опять не убереглась! В райцентре в больнице сестра работает! Замолви словечко, я вон пирогов напекла!

Потом Трофим. Отказать нельзя – крышу перекрывал:

– Митя, мне тоже билет нужен. Отдай своему товарищу патефон.