Заговор Тюдоров - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 35

Я осенил себя крестом, поразившись тому, что подспудно помню, как это делается. Креститься учила меня в детстве мистрис Элис: она осталась верна низвергнутым в Англии католическим обрядам; однако уже немало лет прошло с тех пор, как мне доводилось их исполнять. Хотя вера тесно вплелась в самую ткань нашего мира, стала источником ненависти и раздоров, я редко мог позволить себе роскошь помышлять о посмертном спасении: слишком уж я был занят спасением своей шкуры в этой жизни. И все же, когда королева поднялась со скамьи и стало видно, какой искренней набожностью светится ее лицо, я позавидовал ее способности находить утешение в ветхих, освященных веками обрядах. Как бы ни был я равнодушен к религии, мне никогда не забыть, что в этот день сделала для меня королева.

Выйдя из часовни, я вновь склонился над ее рукой.

– Молю Господа, чтобы ваш оруженосец скоро миновал чистилище и вошел в царство небесное, – пробормотала Мария и вместе с приближенными дамами вернулась к себе.

Я долго смотрел ей вслед и уже готов был уйти, когда дверь покоев королевы вновь приоткрылась и из-за нее выскользнула Сибилла. Она тотчас закрыла за собой дверь, и, судя по тому, с какой осторожностью это было сделано, я заподозрил, что Сибилла улизнула незаметно.

– Не прогуляться ли нам? – предложила она.

Мы вышли в галерею, где стылый холод, сочившийся сквозь стены, смягчали узорчатые гобелены, потемневшие от копоти картины и подсвечники из кованого железа, причудливо обросшие каскадами застывшего воска. Бесформенные огарки вечерних свечей собирали слуги, чтобы растопить воск и заново перелить в свечные формы, поскольку свечи были чуть ли не самой крупной статьей расходов двора. Студеный солнечный свет сеялся сквозь оконные ниши, выходившие в сад; по ту сторону сводчатых окон высоко поднималось ослепительное безоблачное небо. Только в погожие зимние дни обретает оно такую пронзительную ясность, превращая скованную льдом и снегом землю в нестерпимо искрящееся чудо; и, глядя на все это, почти забываешь, что впереди долгие тягостные месяцы безжалостного владычества зимы.

Наконец Сибилла нарушила тишину:

– Состоялась ли встреча, на которую вы спешили?

– Да. – Я помолчал. – Правда, все вышло не так, как я ожидал.

– Так часто бывает. – Сине-фиолетовые глаза ее взглянули на меня в упор. – У вас обеспокоенный вид. Вы сделали открытие, которое вас гнетет?

Теперь, когда мы оказались наедине, я вспомнил, как Сибилла прикасалась ко мне в комнате вскоре после того, как Перегрин умер у меня на руках, как она беспокоилась обо мне и предлагала помощь. Лишь недавно я обнаружил, что Рочестер таит в себе больше, чем может показаться с первого взгляда; что хотя он бесконечно предан королеве, однако явно не желает, чтобы Елизавета пала жертвой интриг Ренара. Что, если эта загадочная женщина тоже может оказать мне неоценимую услугу?

– Я хочу поблагодарить вас за помощь, которую вы мне вчера оказали, – проговорил я. – Вы были крайне добры, хотя совсем меня не знаете.

Произнося эти слова, я почти ощутил, как Сибилла бережно проводит влажной тряпкой по моей обнаженной груди, почти услышал ее хрипловатый шепот: «Позвольте мне помочь вам…»

– Меня не нужно благодарить. Я знаю, каково это – потерять близкого человека. – Она остановилась перед стенной нишей. – И надеюсь, что мы с вами уже отчасти знаем друг друга. По сути, мне известно о вас гораздо меньше, чем вам обо мне. Не сомневаюсь, вам уже поведали о моих злоключениях.

– Нет, – отозвался я, крайне удивленный, – уверяю вас, вовсе нет.

– Но ведь вас нанял Ренар. Наверняка же он упоминал мое имя?

– Упоминал, но больше ничего о вас не сказал… хотя нет, кое-что сказал. По его словам, вы сговорены. Я заключил, что он предостерегает меня держаться от вас подальше.

– В самом деле?

Сибилла натянуто улыбнулась и села на диванчик у окна. Я устроился рядом, и она расправила юбки.

– Симон Ренар, – сказала она, – мой благодетель. Он проявил милосердие ко мне, моей сестре и матери после того, как мы покинули Англию.

Она подняла глаза, и этот взгляд точно ожег меня. Ни у одной женщины – если не считать Елизаветы – я не видел в глазах такой волевой решимости.

– Мой отец и трое братьев были казнены за участие в Благодатном паломничестве. Король объявил о лишении нашей семьи всех прав с конфискацией имущества – за государственную измену.

Я знал, что такое Благодатное паломничество. Движение это, зародившееся в Йоркшире в 1536 году, олицетворяло протест против главенства короля над церковью и конфискации церковного имущества. Анна Болейн была уже мертва, и Генрих VIII давным-давно женился на Джейн Сеймур, но это не остудило их с лордом Кромвелем[3] стремления присвоить несметные богатства церкви. Генрих задобрил недовольных йоркширцев, пообещав выслушать их претензии. И, едва исполнив свое обещание, велел Кромвелю двинуть на них солдат.

Свыше двух сотен людей, мужчин и женщин, было убито в Йоркшире по велению короля.

– Я была тогда еще ребенком, – сказала Сибилла, – но рано узнала, как дорого платят за непокорность. Король не подверг наказанию нас, женщин, однако значения это не имело. Его приговор оставил нас без гроша, без надежды на будущее, и потому моя мать увезла нас за границу, вначале во Францию, а потом в Испанию.

Я припомнил враждебную реплику, брошенную Джейн Дормер в тот вечер на пиру: «А вам, сударыня, следует быть осторожней в высказываниях, памятуя историю вашей семьи…»

– Тогда вы и познакомились с Ренаром? – спросил я. – Он говорил, что служил послом при французском дворе.

– Да, именно так. Он помог нам обустроиться в Испании. – Сибилла ненадолго смолкла, словно воспоминания причиняли ей боль. – У нас не было никаких рекомендаций, однако Ренар знал о том, что совершили мой отец и братья. Здесь те, кто погиб в Йорке, были объявлены изменниками, однако за пределами Англии, при католических дворах, их почитали мучениками за веру. Ренар подыскал моей матери должность при дворе испанских Габсбургов – фрейлины императрицы; мы с сестрой стали его подопечными. Когда через несколько лет императрица скончалась, нас приставили к дочерям Карла, инфантам. Именно по указанию Ренара я прибыла сюда, чтобы служить ее величеству.

– Понимаю.

Я ничем не выдал своего любопытства. Итак, Ренар – опекун Сибиллы; это объясняет, почему он так ревниво оберегает ее. Зачем в таком случае она откровенничает со мной?

– Не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете, – решил идти напрямик я.

Сибилла задумчиво наклонила голову к плечу, затем подалась ближе. Меня окутал неповторимый аромат ее духов.

– Ведь я уже сказала, что хочу вам помочь.

Я сидел не шелохнувшись.

– Боюсь, я вас не понимаю.

– О, – проговорила она тихо, – думаю, понимаете. Из-за этого вас едва не отравили. Вы наверняка уже сообразили, что человек, оставивший у вас в комнате то злополучное письмо, и есть ваш наниматель. В конце концов, настоящая цель Ренара…

Она осеклась и отпрянула от меня, когда взрыв смеха возвестил о приближении людей. В галерее появилась компания придворных.

Среди них, сбросив капюшон на плечи, шла Елизавета, и волосы ее были словно струящееся пламя.

Принцесса вела на поводке Уриана. Смех ее, высокий и брызжущий весельем, разносился эхом по галерее. Подойдя ближе к нам, она развернулась и погрозила пальцем высокому мужчине в темном дамасте и большой шляпе с перьями:

– Довольно, милорд! Клянусь, когда-нибудь вы зайдете чересчур далеко! Или я, по-вашему, улей, чтобы наполнять меня, точно сотами, медоточивыми словами?

Лишь тогда я осознал, что одна рука этого человека подвешена на черной шелковой повязке.

Эдвард Кортни.

От потрясения я даже не попытался привстать. Учиненный мной допрос с пристрастием не нанес видимого ущерба внешности Кортни, и нелепая черная повязка выглядела скорее модным украшением, когда граф потянулся свободной рукой к Елизавете, а принцесса, тряхнув головой, грациозно увернулась.