В царствование императора Николая Павловича. Том второй (СИ) - Михайловский Александр Борисович - Страница 32

Кузнец посмотрел на столпившихся у кузнице односельчан, и показал на высокого плотного мужчину средних лет, стоявшего у забора с уздечкой в руке. Похоже, что он шел на конюшню, но увидев скопление народа, сбежавшегося поглазеть на доселе невиданное зрелище, присоединился к ним.

— Степан, иди сюда, — позвал конюха Серафим, — новый барин хочет с тобой потолковать.

Мужчина не спеша подошел к Сергееву и, сняв с головы картуз, степенно поклонился новому владельцу усадьбы.

— Степан, — сказал Сергеев, — давай, пройдемся со мной по селу. Хочу с тобой поговорить о здешних делах и порядках. А ты, Серафим, — сказал Виктор кузнецу, — ступай к себе. Будет время – я к тебе еще сегодня загляну.

Они направились по деревенской улице в сторону барского дома. Сзади за ними на почтительном расстоянии шел Фома. Он напоминал побитую собаку – видимо, до него наконец дошло, что новый барин явно готовит для него что-то весьма неприятное. Предчувствия его не обманули.

— Слушай, Степан, — сказал Сергеев, — я хочу назначить тебя новым бурмистром. От старого, как я понял, толку мало. А о тебе люди отзываются хорошо. Мне здесь в селе нужен надежный человек, который понимал бы сказанное ему с полслова. Ну и чтобы он честным был и работящим. Ты справишься?

Виктору понравилось, что Степан не стал кокетничать, а после минутного раздумья кивнул головой, и сказал коротко. — Да, барин, я согласен.

— Ну, значит, так тому и быть, — подвел итог разговора Виктор, — с завтрашнего же дня и начинай. Наведи порядок во всех делах, и отремонтируй дом. Я буду в нем жить, хотя время от времени и буду отъезжать в город. Возможно, что сюда будут приезжать и жить какое-то время мои друзья. Надо будет построить еще один дом, для гостей. Ну и мастерскую для меня. Я тебе потом все подробно нарисую, и распишу. Ты, Степан, грамотный?

Конюх немного подумал, а потом отрицательно покачал головой. — Барин, в детстве учил меня здешний дьячок грамоте. Буквы я выучить успел, а потом дьячок возьми да и помри. Ну, а потом, за работой все никак не получалось снова грамотой заняться…

— Ничего, Степан, — сказал Виктор, — я тебе помогу. Скоро ты у меня будешь и читать и писать. Ты человек смышленый, так что у тебя все получится.

Да, вот еще что. Тут же будет жить и мой сын, он самому царю служит – в охране государя. Слушать его – как меня самого. Он охотиться любит – тут есть в округе дичь? — Степан кивнул, и Виктор продолжил, — найди ему человека, который тут в лесу места для охоты подходящие. Сделаешь?

Степан снова кивнул, а потом сказал, — есть у нас охотники в селе, но тут, барин, вот в чем незадача. Дела у нас порой творятся разные… — конюх замялся, — даже, не знаю как тебе, барин, и поведать-то об этом.

Тут он оглянулся по сторонам и, наклонившись к уху Сергеева, полушепотом сказал, — я понимаю, барин, ты человек образованный, и в сказки разные не веришь. Только случается у нас порой такое… В общем, слушай.

Давным-давно жил в здешних местах народ, чудью называемый. Были они язычниками, и жертвы кровавые в своих капищах в священных рощах. Одна такая роща была неподалеку от нашего села. Потом пришел сюда народ русский, православный. Чудь-язычники крестились, а рощу их, в которой идолы стояли, срубили. Остался от нее только сосна одинокая, которую никто рубить не хотел, потому, что слух про нее ходил такой – кто ее срубит, тот вскорости помрет.

Так вот, барин, около этой сосны нет-нет, да и случаются чудеса разные. То человек, который рядом с ней окажется, каким-то образом оказывается перенесенным таинственной силой на расстояние нескольких десятков верст. А некоторым видения были разные – непонятные места казались, непонятные люди, непонятные машины. А кое-кто и вообще пропал бесследно…

Это я к чему тебе, барин, говорю – пусть сын твой это место нечистое за версту обходит. Всякое может с ним случиться… Да и ты держи ухо востро…

— Занятные вещи ты мне рассказываешь, Степан, — задумчиво сказал Сергеев, — я пришлю к тебе сына и с ним одного моего друга. Ты покажи нам место, где роща эта была, и сосну ту чудную. Договорились?

Прогулка по Кронштадту

А прибывший в прошлое Игорь Пирогов с головой погрузился в дела XIX века. Первым делом он отправился… Правильно – куда может отправиться настоящий моряк – в Кронштадт.

Добрался он туда в сопровождении лейтенанта гвардейского флотского экипажа Николая Карловича Краббе. Он только что вернулся из неудачной экспедиции в Хиву командующего Оренбургского корпуса генерал-лейтенанта Перовского. Это был полный веселый 26-летний офицер, никогда не унывающий и не стесняющийся пошутить над собой.

Пирогов знал, что этот лейтенант со временем дослужится до полного адмирала и управляющего морским министерством. Именно при нем русский парусный флот станет паровым и броненосным. Ему принадлежит заслуга в устроении первых наших военно-морских баз на Дальнем Востоке, в создании боеспособных океанских эскадр.

Николай Карлович, несмотря на свою фамилию и отчество считал себя русским человеком. Как-то раз, когда ему довелось услышать высказывание какого-то остряка, который назвал его ""немчурой", он страшно обиделся, и воскликнул: "Помилуйте! Ну какой же я немец? Отец мой был чистокровный финн, мать ? молдаванка, сам же я родился в Тифлисе, в армянской его части, но крещен в православие. Стало быть, я – природный русак!"

Пирогов понял, что ему повезло со спутником. Он вспомнил, что Краббе обожал разные сальность, как то: анекдоты, порнографические открытки и все прочее, что можно найти в секс-шопах XXI века. Игорь вспомнил, что у него в его безразмерном бауле завалялась колода карт, которую он купил в Роттердаме.

— Вернемся из Кронштадта в Питер – подарю ее Николаю Карловичу, — подумал он. — Надо порадовать человека!

В Кронштадт они отправились на небольшом пароходике. Всю дорогу Пирогов травил анекдоты про поручика Ржевского, а Краббе раскатисто хохотал, и в промежутках, старательно записывал услышанное карандашиком в свой блокнот.

Несмотря на свою близость к Петербургу, сообщение с ним и зимой и летом было затруднено. И главная военно-морская база России на Балтике жила своей особой жизнью, которая превращала моряков в свою, особую касту. Город еще не освещался газовыми фонарями, и ходить поздним вечером по его улицам было далеко не безопасно. Но не из-за боязни нападения мазуриков, охочих до чужих кошельков, а из-за непролазной грязи, которая в весеннюю и осеннюю распутицу на улицах Кронштадта порой доходила до колена.

Главная улица Кронштадта, Дворянская, была разделена на две части. По одной из них — "бархатной" – могли гулять только офицеры и их жены, по другой — "ситцевой" – гуляли матросы и члены их семей. Несмотря на распространенное мнение о том, что сие было сделано для того, чтобы лишний раз подчеркнуть различие между "их благородиями" и нижними чинами, раздельное хождение позволяло офицерам не отвлекаться на созерцание подчиненных, а нижним чинам – не тянуться во фрунт перед своими командирами.

Пирогов и Краббе шли по Дворянской улице, как и положено, по "бархатной" ее стороне. Они беседовали о военных кораблях, которые уже стали паровыми, но все еще ходили под парусами. Командиры красавцев фрегатов и корветов с презрением смотрели на извергающие дым пароходы, которые смешно пыхтя шлепали гребными колесами по воде.

— Игорь Сергеевич, — убежденно говорил Краббе Пирогову, — я все прекрасно понимаю. Как бы мне ни нравились эти парусные красавцы, но век их подходит к концу. Будущее за паровыми судами. Вы ведь слышали, что два года назад британский пароход "Сириус" совершил переход из ирландского порта Корка в Нью-Йорк. Правда, шел он большей часть под парусами, лишь время от времени, когда ветер стихал или был противным, используя паровую машину.

— Да, я слышал об этом, — сказал Пирогов, наблюдая за тем, как моряки, отправленные в порт на заработки своим начальством, быстро и умело разгружали прибывшее в Кронштадт французское торговое судно. — Самое смешное, это то, что этот пароход всего на несколько часов опередил судно, называемое "Грейт Вестерн", построенное специально для пассажирских перевозок через Атлантический океан.