У истоков Броукри (СИ) - Дьюал Эшли - Страница 40

Мы оказываемся к незнакомцу достаточно близко, чтобы заметить его впалые щеки и серые жилки на лице. Грудь стискивают силки. Этот мужчина не спит. Он умер.

- Эрих! – хрипло восклицаю я. – Эрих, он же не дышит, он же…

- Тише, Дор!

- Но…

Парень тащит меня дальше. Мы перешагиваем через незнакомца и идем вперед, как будто и не увидели труп человека. О, Боже. Мне нечем дышать. Я все пытаюсь остановить Ривера, но он упрямо шагает к выходу из переулка, не обращая внимания на мои стоны и возгласы. В конце концов, Эрих останавливается на одном из поворотов и припечатывает меня в стене. Тут темно, но я вижу, как сверкают его синие глаза.

- Прекрати.

- Но он умер, - дрожащим голосом тяну я. – Этот человек, он…

- Я знаю.

- Тогда почему ты прошел мимо? Неужели он останется там? А как же его родные, я не понимаю, как же его семья?

- Здесь каждый день кто-то умирает, Адора. Люди голодают, не щадят себя, работая. Никто не удивится, если сын не придет домой. Это обычное дело. Здесь это обычное дело.

- Но почему? – я отталкиваю парня от себя и рассерженно распахиваю глаза. – Как у тебя хватает духу произносить это? Умирать – ненормально!

- Скажи это своему отцу.

- Но причем тут он?

- Притом что у вас есть деньги, возможности, будущее, а у нас нет. – Эрих глядит на меня и взмахивает руками. – У нас здесь ничего нет, ничего. Мы вымираем, как скот, пока вы сидите за столом, пьете из хрустальных бокалов и думаете, каким же ножом разрезать поданный десерт.

- Эрих…

- Сейчас…, - парень запускает в густые волосы пальцы, - сейчас не это важно. Ты не за этим здесь. Нужно идти дальше, пока не стемнело.

- Я ведь понятия не имела, - мои глаза пылают, - я ведь не знала. Никто не знает. Мы не представляем, что здесь творится.

- У бедности свои последствия. Трудно хорошо жить, когда нельзя хорошо поесть.

- Нужно сказать людям правду. Не все в Верхнем Эдеме равнодушные.

- Пойми меня, Адора, я не считаю людей с твоей стороны чудовищами. Я знаю, что, будь деньги здесь – в Нижнем Эдеме – мы стали бы такими же. Люди одинаковые, пороки у нас одинаковые. Просто условия разные.

- Я поговорю с отцом.

- Зачем?

- Я хочу посмотреть ему в глаза.

- Не подставляй себя. Все равно ничего не изменится.

- Ты не можешь знать.

- Я знаю. И хватит об этом. Мы должны спешить.

Эрих берет меня за руку, и я послушно иду за ним, пусть никак не могу смириться с тем, что увидела. Грудь пылает от несправедливости, от какого-то страха. Неужели люди так просто относятся к смерти? Неужели им не страшно? Неужели они не хотят изменить то, что происходит? Возможно, поэтому они и выходят на Броукри. Я бы вышла.

Мы пересекаем улицу и оказываемся на мостовой. Люди мчатся, будто у них совсем нет времени, будто они спешат. Словно каждая секунда на счету. Я не понимаю, куда они так торопятся, ведь в таком бешеном ритме можно и не заметить, как жизнь проносится и оказывается позади. Хотя, возможно, здесь жизнь такая тяжелая, что люди не против, как можно скорее от нее избавиться. А мы ведь живем так близко друг к другу, нас разделяет всего лишь стена, но насколько мы разные: наши мысли, слова, поступки и привычки. Мы похожи на день, они – на ночь. И единственное, что нас связывает – желание жить лучше, пусть Верхний Эдем и не подозревает, что любой на этой стороне мечтает занять место самого несчастного богача.

Эрих приводит меня к высокому, кирпичному зданию. Когда-то оно было бордового цвета, но сейчас оно грязно-коричневое, с огромными трещинами, которые, будто тонкие морщины, скользят вдоль основания и хрустят от любого порыва ветра. Перед широкими, нараспашку открытыми дверями столпилась длинная очередь, вьющаяся вдоль карнизов, будто хвост гремучей змеи. Люди шипят, стучат кулаками по пыльным стеклам, пытаются пересечь порог больницы, но медсестры никого не пускают. Осматривают больных прямо на улице. Перебинтовывают травмы, полученные на работе, прикладывают стетоскопы к спинам детей или стариков. Я стараюсь не смотреть на то, что творится, хотя у меня никак не получается отвести взгляд от детей, кашляющих, измазанных, худощавых, будто бы не евших уже несколько дней. Я просто иду за Эрихом. Просто прожигаю в его спине дыру и не думаю ни о чем. Совсем ни о чем.

Мы проходим в здание. Эрих называет фамилию, и люди расступаются перед нами в ту же секунду, будто мы пророки, пришедшие изменить их жизнь. Какая-то женщина, уже старая и сгорбленная в три погибели от жизни и усталости, выходит вперед и прикасается к парню дрожащими руками. Он улыбается ей и кивает, а она растягивает в улыбке губы, потрескавшиеся и бледные, как у покойника. Мы идем дальше. Запах в коридорах стоит и тяжелый, и спертый. Люди снуют в стороны, кашляя, вытирая пальцами кровь со рта. Кто же здесь лечится? Я уверена, что некоторые болезни передаются по воздуху, но почему-то никого это не заботит. На полу лежат дети с ангиной, а рядом с ними на старых табуретах восседают люди с туберкулезом, с ужасом наблюдающие за тем, как жизнь уходит от них, неожиданно переметнувшись к кому-то более счастливому.

Я встряхиваю головой. Мне становится страшно. Будто почувствовав, как сжалось в тисках мое сердце, Эрих касается пальцами моей руки. Он оборачивается через плечо, и я невольно прижимаюсь к нему, поджав губы. Мне хочется что-то сказать, но слов нет, и мы просто молчим, прожигая друг друга знакомыми взглядами.

Эрих разговаривает с какой-то женщиной, она проводит нас на второй этаж. Палата номер двадцать три. Я смотрю на блеклые цифры, висящие на двери, как клеймо, и громко выдыхаю. Надеюсь, я не ошиблась и правильно сделала, что пришла сюда.

Ривера открывает мне дверь. Я перешагиваю через порог и нерешительно замираю, в ту же секунду, как замечаю на старой кушетке светловолосую женщину. Она сидит к нам спиной.

- Здравствуйте, - говорю я, - извините, что беспокоим, просто мы…

- Кто это? Маркус?

Женщина оборачивается, а я ошарашено отступаю назад и врезаюсь спиной в грудь Эриха. Мне становится так паршиво, что ком из ужаса застревает в горле. Я не могу и слова сказать. Гляжу на незнакомку, на ее изувеченное лицо, на красную, бугристую кожу, будто бы обугленную вокруг невидящих глаз, и застываю. Эта женщина слепая. Ее глаза белые и уродливые, израненные, словно ошпаренные кипятком.

Я невольно отворачиваюсь.

- Кто здесь? – повторяет она и, пошатываясь, поднимается с кушетки. В правой руке она сжимает черную трость. – Представьтесь.

Я не могу заставить себя ответить. Так и стою, уткнувшись носом в грудь Эриха. Я и не думала, что меня ждет. Читать об ужасах интересно, но столкнуться с ними в реальной жизни – очень страшно. Парень кладет ладони мне на плечи.

- Меня зовут… - осекаюсь и понимаю, что говорить свое настоящее имя не стоит. Вдруг она не захочет говорить с девчонкой из-за стены? Поэтому я беззастенчиво лгу. – Саманта. Со мной мой друг, Эрих. Мы хотели поговорить с вами, миссис Штольц.

- Миссис Штольц? – женщина горько усмехается. Все-таки смотрю на нее, а она без особых колебаний вновь усаживается на кушетку и складывает на коленях руки. – Давно меня так не называли. Кто же ты такая, Саманта?

- Я… - пару раз выдыхаю и выпрямляюсь, - мы с другом пишем статью о том, что с вами произошло тринадцать лет назад.

- Статью? Обо мне? Удивительно.

- Я думаю, вас несправедливо обвинили в том, чего вы не совершали. Я хочу, чтобы справедливость восторжествовала, миссис Штольц. Мне…, мне хотелось бы услышать вашу версию событий и записать ее для народа.

- Народа? – удивляется она. - Никому нет дела до меня и моих проблем. – Уголки ее губ дергаются, а я не могу отделаться от ощущения, что Хельга мне кого-то напоминает. Я смотрю на нее, не скрывая интереса. Изучаю ее худую талию, светлые волосы. Разве мы с ней могли раньше встречаться? Не думаю. – Знаете, справедливости, по моему скромному мнению, не существует, и вы, юная леди, можете не тратить силы. Да…, моя жизнь давно перестала быть жизнью. Скорее, это существование, прозябание до того момента, пока не захлопнется крышка на моем гробу.