Глубина. Трилогия - Лукьяненко Сергей Васильевич - Страница 203

   – Правильно, – поддержал пацана Падла. – Лишняя гигиена – это происки изнеженного западного общества. Настоящий хакер должен быть грязным, непричесанным, с желтыми зубами и лицом серого цвета.

   Пат исподлобья посмотрел на хакера, но упрямо продолжал есть йогурт.

   – У меня сегодня дела, – сказал Чингиз. – В глубину смогу пойти лишь вечером. Давайте встретимся здесь же… но в глубине. В семь часов. Нет, лучше в восемь. Всех устраивает?

   – Пораньше бы… – сказал Пат. – А?

   – Парень, тебе лучше пока не ходить в глубину, – сказал я.

   – С чего это?

   – Из детей традиционно получаются самые лучшие заложники.

   Пат фыркнул:

   – Я сегодня буду ростом в два метра и с бородой…

   – Леонид прав, – кивнул Чингиз. – Думаю, пару дней тебе надо провести без виртуальности.

   По взгляду мальчишки я понял, что упал в его глазах… значительно глубже той несчастной пропасти перед Храмом.

   – Ленька, я на тебя вообще обижен!

   – Но послушай…

   – Ты в меня из ракетомета пальнул! – облизывая ложку, сообщил Пат. – И убил насмерть. А если бы у меня болевой шок случился? Или аппендицит лопнул?

   – Не заговаривай зубы, – спокойно ответил Чингиз. – Ты сегодня без глубины.

   – Ну и посмотрим, чего вы там без меня навоюете… – буркнул Пат. – Программу ту откроем? Я поюзать хочу немножко… не в глубине, так просто… Хелпы почитаю…

   – Я свой ключ забыл, – усмехнулся Чингиз. – Поел? Иди умывайся.

   – Гады, – бросил Пат, вставая. – Что, троим мужикам легко с ребенком справиться?

   – Как обижаться, так ты ребенок, – доставая папиросу, сказал Падла. – А как порнуху гигами таскать – совсем взрослый.

   Похоже, с Падлой тинэйджер предпочитал не спорить. Засопел и вышел.

   – Сам не полезет? – спросил я.

   – Нет. Он видит, что мы не шутим. – Чингиз тоже закурил. – Программу ему… поюзать…

   – А что мы, собственно говоря, испугались? – Падла выпустил густой клуб дыма. – Ну да… непривычно. Новая декорация в театре жизни. Искусственный разум… разумный, или почти разумный электронный двойник, возможность пребывать одновременно и в глубине, и в реальном мире…

   – Это не новая декорация, – сказал я. – Это новая сцена, на которой нам придется… даже не играть, жить.

   – И все равно. Мы привыкли сразу видеть плохое. Привыкли подозревать, привыкли опасаться. А вдруг это – чудо? Спасение? Наступление золотого века? Вкалывают, понимаешь, роботы! Счастлив, не поверите, человек!

   Падла обвел нас торжествующим взглядом. Я промолчал. Чингиз – тоже.

   – Вот… – Падла старательно забычковал папиросу, положил на подоконник. – Не выбрасывайте, может, докурю еще… Пойду я спать, боевые товарищи. Прав мальчик, орете тут ни свет ни заря…

   Вставая, он ловким движением прихватил почти полную бутылку бальзама. Чингиз не заметил или не счел нужным возражать. Сказал, глядя в окно:

   – В чем-то он прав… не находишь?

   – Насчет сна? – не удержался я.

   – Насчет подозрений и опасений. Насчет нацеленности на худшее. Да… это нужно. Это спасает порой. Вот только, что, если сейчас совсем другой случай?

   – Не знаю, – честно сказал я. – Не знаю, Чингиз.

   – То-то и оно…

   Чингиз встал. Подошел к окну, постоял, засунув руки в карманы.

   – А что тогда делать, Чингиз? – спросил я. – Что делать, если не знаешь, какая дорога ведет к добру, а какая – к злу?

   Чингиз задумчиво поднял заначенный Падлой чинарик. Щелкнул зажигалкой, раскурил. Поморщился:

   – Как он курит эту гадость…

   – Стоять на месте? – сам себе ответил я. – Тогда далеко не уйдешь. Вернуться назад? Совсем плохо…

   – Ты идешь по лесу и натыкаешься на высокую стену, – неожиданно сказал Чингиз. – Твои действия?

   – Я знаю этот тест.

   – Тогда вспомни, как отвечал.

   – Иду направо, километр примерно. Если стена не кончается, иду налево – два километра. После этого пытаюсь перелезть.

   – Обязательно пытаешься? – заинтересовался Чингиз.

   – Да.

   – А я сказал, что это зависит от цели. Куда я иду и зачем…

   Чингиз затушил окурок, достал свои сигареты. Что-то он сегодня много курит.

   – Настоящая зима пришла. Верно, Леня?

   Я тоже встал и посмотрел вниз.

   Снег. Белый, чистый, мягкий. Он не искрится на солнце – небо затянуто облаками. Но это уже настоящий снег. Он не сойдет до весны.

   – Новый год, – сказал Чингиз. – Апельсины, пирог в духовке, салаты, шампанское… Елка, мишура, бенгальские огни, гирлянды… Гости, музыка, шутки, куранты… Похоже на тест на свободные ассоциации, верно?

   – Похмелье, мусор, усталость, потерянная запонка… – сказал я. – Ты ведь не это вспомнил в первую очередь?

   Чингиз кивнул. Улыбнулся:

   – Я больше люблю лето. Только оно всегда кончается. Как ты думаешь, Леонид, может быть, это и хорошо? Бесконечное лето. Пусть в электронном мире. Пусть даже там будешь не совсем ты… но ведь там всегда будет лето. Помнишь, когда мы стояли там, в глубине, и ты говорил, что лето кончилось? Так ведь теперь оно может стать вечным.

   – Тут каждый решает сам, Чингиз, – осторожно сказал я. – Что важнее… лето, или бесконечное лето. Жизнь, или иллюзия жизни…

   Чингиз не просто улыбался, Чингиз веселился.

   – Я – живой! – сказал он. – Я живу. Я буду жить. Лето кончится не скоро.

   Как его зацепило…

   А он меня словно уже и не видел. Смотрел в окно, смотрел на белый снег, столбик пепла сползал с сигареты, улыбка как будто приросла к лицу.

   – И сейчас – тоже лето. Только очень морозное. Но будет новое лето… я чувствую его дыхание, легкую поступь по заснеженным листьям… Лето…

   Он жадно втянул дым.

   Так не разговаривают. Даже на сцене, если пьеса не из девятнадцатого века.