Емельян Пугачев. Книга 1 - Шишков Вячеслав Яковлевич - Страница 145

Проезжающие-то у него пристают. А вы, солдаты, што? Разбойников, чего ли, ловить наехали?

— Нет, мы казаки с Дону. По своей воле едем. Холстов да дегтю станем закупать.

— А-а, так-так… А то у нас по Каме, сказывают, разбойники шалят, купцов да богатых быдто грабят. Ну-к, намеднись солдаты пробегали мимо нас.

— Окромя дегтю мы и женщин хорошеньких скупаем, — подмигнул ей Пугачев. — По пятаку за фунт.

— Дешево, чернявый, ценишь… Да ты, полно, уж не барин ли какой, живьем людей скупаешь? — она вскинула ведра на плечо и пошла. — Прощевайте…

Оба конных витязя двинулись за ней. Ванька глаз не спускал с пышнотелой румяной бабы, чего-то хотел сказать ей, но не находил слов, только шлепал губами, улыбался и краснел. Пугачев, подметив его смущение, сквозь смех бросил:

— Эх, и не речист ты, Ванька. — И, набекренив шапку, обратился к молодухе:

— Вот этот толстогубенький велел сказать вам: ах, вы по нраву нам, приходите поиграть на лужок, на травку.

— Озорники какие, — стыдливо потупилась молодайка, несколько задерживая шаг, — нам не до игры. А вот коли холсты занадобятся, продала бы… И деготь у свекра есть.

— Благодарствую, — весело сказал Пугачев, подбочениваясь и покручивая бородку. — Вы нам холсты да деготь, мы вам толстогубенького… Баш на баш… Жалаите?

— Ах, нет… Мы только куделю да кошек меняем на ситцы, татары ездят, — повела глазами молодуха и, плавно покачивая полными плечами, сказала нараспев:

— А вот тебя бы, цыганок чернобороденький, — кивнула она Пугачеву, — пожалуй, выменяла бы, кабы воля моя была. Пригож ты, сниться будешь.

Ванька сразу померк, надул губы, а Пугачев заулыбался во все лицо, сдернул с головы мерлущатую шапку, широко взмахнул ею вправо-влево и молодцевато поклонился молодухе:

— Благодарствую вдругорядь. Ой да ты, кундюбочка моя! Растревожила ты мое ретивое… Ой да какая ж ты приглядчивая!..

— Не бесись, казак… Люди смотрят, — строго сказала она, нахмурилась, указала рукой на большую избу:

— Вот здеся-ка Карп Степаныч жительство имеет, — и ходко пошла своей дорогой.

Казаки остановились. Пугачев все еще глядел очарованными глазами вслед уходившей молодухе.

Карп Степанович, по прозвищу Карась, средних лет, небольшого роста, кругленький, безбородый, как скопец, плечи покатые, глаза умные, с прищуром.

Он оказался человеком расторопным, свел казаков с крестьянином Вавиловым, у которого Пугачев и сторговал за недорого небольшое суденышко с готовым дегтем.

У Пугачева было два червонца в шапке, да четыре червонца зашито в штанах пониже гашника, да за пазухой брякали рублевики, — ведь казаки за весь тысячеверстный путь истратили на харч только сорок три копейки. А Вавилову нужно было заплатить за суденышко и деготь, ровно сорок три рубля.

Пугачев зашел с Семибратовым в амбарушку, обнажил кинжал, спустил штаны и стал добывать из-под гашника деньги. Батюшки-светы! Замест четырех червонцев зашиты в штанах лишь один золотой червонец и три медных деньги… Пугачев аж затрясся, бросил кинжал и заскрипел зубами.

— Омелька, что ты? — всполошился Семибратов.

— У нас с тобой только три червонца по десяти рублев да три медных гроша, — хрипло сказал Пугачев. — А три монеты золотых у пономаря в Царицыне под колокольней остались. Обманул нас горбатый черт, замест золота медяки зашил… Да, брат Ванька, не впрок купецкие деньги пошли нам.

Пожалели, потужили, нечего делать, доведется коней продавать.

Запродал Емельян свою донскую лошадку Ласточку Карпу Степанычу за девять рублей двадцать три копейки, торговались долго, выпили. А барского коня хозяин присоветовал в Елабугу вести, да на базаре с цыганами не вожгаться, цыгане живо околпачат, а прямо ехать к воеводе, он хоть и собака, а рослых коней любит, и деньжищ у него хоть двор мости, — хапуга, вор!

Барский конь Серко принадлежал Семибратову, а другого своего коня Пугачев пожертвовал по доброму своему сердцу Варсонофию Перешеби-Нос, тот на полдороге в леса свернул, чтоб укрыться, где-нито от розыска и обзавестись хозяйством. Эх, хорош мужик! Путем-дорогой он казаков грамоте учил: буки-аз-ба, ба! веди-аз-ва, ва! Даже Емельян Иваныч поднаторел кое-как свою фамилию прутиком на песке царапать: «Пу-га-чев».

— Ну, Ванька, причмокни Серка в губы, почеломкайся… Только ты его и видел… — Пугачев вскочил на свою запроданную хозяину лошадку, Серка в чумбур взял, в повод, и попылил вдоль камских берегов.

Вот оно село Понайка, вот Подмонастырка, а вот и городок Елабуга, всего двадцать верст каких-нибудь.

Дав лошадям передохнуть, выкупал их в Каме, пригладил скребницей, высушил и — прямо к воеводе.

Воеводский дом обширный, приземистый. У ворот в полосатой будке будочник с алебардой дремлет, по двору гуси вперевалку ходят, травку щиплют, свинья с поросятами месятку в корыте чавкают, два полицейских стражника — мещеряк да русский — возле открытой конюшни в трынку режутся, в картеж. В стойлах два коня овес хрупают, увидали новых лошадей, затопали копытами, заржали.

— Откуда? С пакетом, что ли? — прогнусил из открытого окна воевода.

Левая скула его сильно вспухла, подвязана большим платком, куделя из-под платка торчит, красный нос в прыщах, глазки узенькие, темные волосы ежом.

— К вашей милости, — снял шапку Пугачев, — вот отменного коня продавать вам пригнал… Сказывали мне…

— Заходи! — крикнул воевода, умильно косясь на породистого рослого коня с атласной шерстью, в серых яблоках.

Пока Пугачев подымался наверх, воевода ударил в ладоши и что-то приказал бывшим во дворе стражникам.

— Ну, здорово, дружок, здорово, миленький, — ласково сказал он Пугачеву.

Видя столь приятное обхождение, Емельян Иванович взыграл духом, гаркнул:

— Желаю здравствовать вашему высокоблагородию!..

Воевода запахнул полы татарского бешмета, сел за стол и, подперев подбородок кулаками, лукаво прищурился на Пугачева.

— И сколько же ты, голубчик, просишь за лошадку?

— Да сто рубликов желательно бы…

— Сто рубликов? — чуть перекосив рот, переспросил воевода. — Горазд дешево, горазд дешево просишь.