Емельян Пугачев. Книга 1 - Шишков Вячеслав Яковлевич - Страница 144

Старший, глядя в землю, сказал:

— Ничего не поделаешь: присяга. С нас взыск.

— А вы, ребята, видали ее величества замученного капрала Капустина, весь в медалях? — спросил Пугачев.

— Нет, не видали такого, — сказал старший.

— Ну-к побачьте. Он в селе Большие Травы в гробу лежит. На Прусской войне он кровь проливал, а сучий барин в одночасье застегал его насмерть.

Вот кровопивца какого вас пригнали защищать.

Драгуны смутились, переглянулись друг с другом и потупились.

— Да неужли правда это? — спросил старший и сел.

Перешиби-Нос как очевидец во всех подробностях пересказал происшедшее в селе Большие Травы.

— А ну, развязать им руки-ноги, — приказал старший, глаза и голос его подобрели. — Ладно, — сказал он, — будь, что будет, а мы вас не потрогаем, только коней заберем.

— Забирайте. Не жаль, — проговорил Пугачев, незаметно подмигнув Перешиби-Носу. — Ванька! Тягай вина сюда, хлеб тащи, лук, свинина копченая тамотка есть. А это вот вам, приятели-драгуны, примите-ка, — и Пугачев, вынув из шапки червонец, подал его старшему.

Глаза драгунов заблестели, губы приятно улыбнулись: «этакое богатство свалилось, по два с полтиной на рыло», а Ванька Семибратов, видя щедрость Пугачева, сразу заскучал и в душе обозвал приятеля дурнем.

Лошадей драгуны расседлали, пустили пастись, подживили костер, началась пирушка. Пугачев откупорил шилом пять бутылок, каждую попробовал, две бутылки самого крепкого вина поставил в холодок. Пили по очереди из деревянной чашки. Было жарко, вино ударило в головы. Стали петь походные песни, стали обниматься. Старший драгун, покрутив усы и ударив себя в грудь, закричал:

— Меня самого сколько разов шпицрутенами, бывало, истязали… А царской службе моей осьмнадцать лет. Медалью награжден. А полковник наш — зверь, чуть что, по зубам норовит, — он затряс головой, высморкался и заплакал.

Три молодых драгуна тоже захмелели, они распоясались, сбросили ладунки, поснимали мундиры, никого не слушая, кричали все вместе какую-то несуразицу, лезли целоваться к старшему:

— Отец наш… Отец наш… Иван Назарыч… Умр-р-рем!.. Служба…

Ур-ра… Турку бить… А мужика — ни-ни!..

— Бар бить!.. Они гаже турок! — кричал и Пугачев.

Беглецы пили мало, но и они были пьяны. А пьяней всех — Пугачев. С удалью напевая песни и приплясывая, он из оврага было покарабкался наверх, но четыре раза, под взрывы хохота драгунов, впереверт кувыркался по откосу.

Выписывая вавилоны, он достал из холодка две бутылки крепкого вина и стал угощать драгунов:

— Пейте-кося… За батьковщину! И-эх, разнопьяное винцо-пойлице!..

Вино было забористое, обжигало рот. Старший, хватив залпом, выпучил глаза, уперся кулаками в землю, опустил голову, фыркнул, как кот, и весь судорожно передернулся. Пугачев, покачиваясь, налил по второй.

— Теперь за дружбу нашу, за побратимство! Вестивал саблея… — выборматывал он слышанные от «доброго барина» словечки.

— А сам-от чего не пьешь, казак?

— Ку-у-ды тут, — отмахнулся Пугачев и дал такой крен, что еле удержался на ногах. — Мы ведь еще до солнышка употчивались. Эй, Варсонофий! Ванька!..

Но оба его товарища, широко раскинув руки, разбросав ноги, напропалую храпели. Пугачев захохотал, икнул, промямлил:

— Пья-пья… пьяные хари… Мордофили…

Драгуны хватали по второй, по третьей. И не успела еще откуковать кукушка, как все четверо они бесчувственно повалились на землю, что-то пробормотали, покричали и уснули.

Пугачев поглядел на них, ухмыльнулся и тоже прилег возле своих.

Кукушка опять закуковала, красноголовый дятел прилетел, запальчиво застучал по стволине стальным носом, как трещотка.

Когда драгуны захрапели, Пугачев приподнялся и тихо сказал:

— Ребята, пора.

Все трое пошли ловить и седлать коней. Ванька предлагал взять у драгунов пистолеты и ружья.

— Не можно этого, — строго сказал Пугачев. — Пошто ж солдат под палки подводить… Забудь и думать.

Перешиби-Нос после слов Пугачева даже драгунского седла не взял, а вот как надо бы… Теперь им особенно-то опасаться в дороге нечего, можно ехать большаком. Ванька Семибратов у костра замешкался, он обшаривал карманы старшего драгуна.

Взмахнули нагайками, поехали. Пугачев оглянулся на храпевших драгунов, засмеялся и сказал:

— Присяга…

Пробирались сквозь чащу. Семибратов подал Пугачеву золотой червонец.

— На, схорони. Нам пригодится, а им не за что… А и ловко же ты, анчутка, пьяным-то прикинулся. А глядя на тебя — и мы.

— Слышь-ка, Варсонофий, — начал Пугачев. Но тот быстро перебил его.

— Ах, ерш те в бок! Что же я, баран… Ведь пожарище там, ребята, страшенный на селе-то… Два барских сеновала да гумно запалили мужики…

До двух тысяч пудов сена. А на гумне скирды пшеницы прошлогодней немолоченой… Огонь фукнул выше колокольни…

— Ништо, ништо… Молодцы дядьки, — широко заулыбался Пугачев. — Ну, а каким побытом солдатишек-то из-под караула выпустили?

— Дворецкий, старый черт, слюнтяев деревенских обманул… Мне Мишка-поваренок сказывал, он, ерш те в бок, тоже в бега собирается, в лес удрал, воет. Вот выслал быдто бы дворецкий караульным похлебки мясной, да и сам вышел к ним: «Нате-ка, говорит, похлебайте, жалко мне вас, говорит, дураков. Эх, ребята, ребята!» А сам, змей, этот дворецкий-то, в похлебку-то сонного снадобья подмешал. Ну, те, знамо, набросились, да где сидели, тут и торнулись носами. Так сонных и в подземелье, ерш те в бок, засадили их. Вот как учат дураков дикошарых.

Путники выбрались на большак и поскакали.

Пугачев и Семибратов, завершив огромный путь, добрались, наконец, до селения Мамадыш, переправились чрез Вятку и, пробежав десяток верст, выехали на Каму.

— Эй, молодайка, — крикнул Пугачев. — Это какое жительство?

— А нешто не знаешь? Котловка это жительство, вот как. Котловка село, — ответила улыбчивая круглолицая женщина и подцепила ведра коромыслом. Она молода, стройна, красива.

— А где бы нам ночь скоротать?

— Да где… Уж и не знаю, где… Вот попроситесь нето к рыбьему человеку. Звать его Карп, а прозвищем Карась. Как есть — рыба.