Опытный аэродром: Волшебство моего ремесла. - Шелест Игорь Иванович - Страница 114

Дорогой Жос!

Вечереет. На столе шумит электрический чайник. Смотрю в окно, идёт мокрый снег. Завтра выходной, всей ватагой двинемся с лыжами на перевал. А когда Днём пригреет солнце, будем любоваться на прогалинах подснежниками… Надеюсь, здесь скоро зацветёт кизил и орешник.

С нами будут Федя Арапченков, Ваня Сидоркин и Никола Уключин… Я тебе говорил о них. Не будь в нашей бригаде этих золотых рук, не видать нам подцепки в воздухе.

На днях выполнили с Хасаном заключительную «прогулку» на подцепку. Крымов сказал: «Спасибо, молодцы…» А мне, брат, взгрустнулось… Будто кусок собственного сердца оторвал от себя, бросил в поезд, и вот уже вижу последний вагон, удаляющийся в темноту… Так что счастливейшее время для нас — муки творчества!

«Борис Иванович, — говорю Крымову, — а у меня уже готова новая идея — как сделать нашу систему изящней, легче и эффективней…»

Он только замотал головой и засмеялся: «Помните, Сергей Афанасьевич: „Лучшее — враг хорошего!“

Таковы здесь у нас дела.

Привет тебе, дружище, от Хасана и Юры Майкова. Желаем тебе скорейшего и полного выздоравливания. Ну как там Наденька — наша Королева июня?.. Вот бы собрать для неё охапку подснежников… А что?!. В корзину — и ночным рейсом…

Жду от тебя вестей. Привет Наде.

Привет, дорогой Сержик!

Надя в восторге от подснежников! У неё на носу какие-то «хвосты» — девочка нервничает… А все ведь из-за меня!..

Я уже стал приподниматься помаленьку… Тут говорю врачу: «Доктор, я ведь совершенно не умею ходить на костылях». — «А вы, — „советует“, — представьте, что вам ампутировали ногу!..»

Ну, слава богу, у нас прорезалось наконец солнышко, и сегодня подвесило сосульки… Да и день заметно прибавился, а то надоело читать в постоянных сумерках.

Надя раскопала в библиотеке и принесла «Письмо генералу „Икс“ Экзюпери. Позволь привести из него некоторые выдержки, тем более что одна мысль из этого письма подсказала мне, что делать дальше, если медики „толкнут“ меня с лётной работы. Только учти: письмо написано в 1943-м в Тунисе и адресовано, в общем-то, не нам с тобой.

Итак, послушай.

«Я только что совершил несколько полётов на 11-38. Это великолепная машина. В двадцать лет я был бы счастлив получить такой подарок. Сегодня же я с грустью констатирую, что после шести тысяч пятисот лётных часов под небесами всех стран я уже не в состоянии находить удовольствие в этой игре. Теперь самолёт для меня не более как орудие перемещения, не более как орудие войны. И если я отдаю себя во власть скорости и высоты в возрасте, для такого ремесла патриархальном, то скорее из желания оставаться непричастным ко всей этой грязи моего времени, чем в надежде испытать былые радости.

…В октябре 1940 года, на обратном пути из Северной Африки, куда иммигрировала группа 2/33, моя машина, выведенная из строя, была свалена в какой-то пыльный ангар, и я открыл для себя тележку и лошадь. И благодаря им — придорожную траву. И овец, и оливы. Оливы выполняли в моих глазах уже иную роль и не служили только мерилом скорости, мелькая за стёклами кабины на трехстах километрах в час. Они выступали в своём истинном ритме, соответствующем медленному созреванию маслин. Единственным назначением овец не было определение изменения средней скорости. Они снова были живыми. Они делали настоящий навоз и производили настоящую шерсть. И трава тоже приобрела смысл, раз на ней паслись.

И я почувствовал себя ожившим в этом единственном уголке мира, где пыль благоухает (я несправедлив, — она благоухает и в Греции, также и в Провансе). И мне показалось, что я всю жизнь прожил дураком…»

И ещё несколько фраз из этого же письма Антуана де Сент-Экзюпери:

«Мне наплевать, если меня убьют на войне. Или если я буду уничтожен диким взрывом летучей торпеды, которая лишает всякого смысла полет, а из лётчика с его кнопками и циферблатами делает счетовода… Но если я вернусь живым с этой „необходимой и неблагодарной“ повинности, передо мной встанет лишь один вопрос: что можно говорить людям?»

Нет, Экзюпери не довелось говорить с людьми после окончания «неблагодарной повинности» — погиб в воздушном бою в 1944 году. Письмо же написано в Ла-Марса, в Тунисе, в июле 1943 года.

Теперь о себе.

При всём моем незавидном положении лётчика-испытателя с травмированным позвоночником я куда бодрее, чем наш знаменитый коллега Антуан… И каждую ночь мне снятся полёты, и я готов, как кузнец Вакула, с радостью полетать хоть на спине у черта!.. Но те строки, где Экзюпери говорит о своём прозрении, о любви к траве, овцам и оливам, нашли самый благодатный отзвук в моём сердце… И я понял, что делать, если медики не допустят к дальнейшей лётной работе…

Ты знаешь, как сейчас всюду нужны трезвые, энергичные, инициативные люди. Вот и подамся я на село… И покажу современной молодёжи, какие нужно петь песни, и как можно любить свою родную землю, и какой может дать она урожай, когда её любишь, и… как можно летать на собственных, машущих крыльях!.. Ведь в деревне никто не запретит мне полёты на высоте до ста метров!.. Если Надя решится поехать со мной, это будет великое счастье!

Таковы вот дела. Пиши.