Дорога уходит в даль… В рассветный час. Весна (сборник) - Бруштейн Александра Яковлевна - Страница 121

– Видишь? Губернатор уже лифчик надел. Он уже и штанишки к лифчику пристегивает, а ты все копаешься!

В окно, конечно, нельзя увидеть, как губернатор застегивает штанишки, – окна нашей квартиры выходят на какието служебные помещения в губернаторском доме. Но Сенечка твердо верит, что в окно виден губернатор и что губернатор одевается наперегонки с ним.

Сенечка изо всех сил торопится, быстро-быстро одевается – и наконец кричит с торжеством:

– Вот, все готово! Я раньше, чем губернатор, да?

А тут вдруг я – старшая сестра и, по мнению Сенечки, выдающаяся личность! – сказала ему, что он никогда не перегонит губернатора. Жалобно скривившись, Сенечка заплакал – разинул рот, как галчонок, и запищал… С усилием, сквозь плач, он выдавил из себя:

– Сама гадюка! Не Сашенька, а… Сашка! – И, вконец расстроившись, Сенечка с отчаянием обещал: – Три года буду плакать!

Мне стало жалко братишку и стыдно того, что я срываю на нем злость.

– Не реви, дурачок! – говорила я, обнимая и целуя его. – Я пошутила. Перегонишь ты своего губернатора, увидишь!

Сенечка перестал скулить, но он уже приготовился обижаться, и ему было трудно так быстро – раз, раз – успокоиться. Ему хотелось сказать мне тоже какие-нибудь обидные слова. Я знала – сейчас он непременно вспомнит случай, когда мы с ним, играя, перебрасывались апельсином и я нечаянно угодила апельсином в его, Сенечкину, голову. Он никак не может забыть этот случай. При каждой ссоре припоминает мне, какая я тогда была злая, нехорошая.

– Я же не нарочно!

– Все равно! Апельсином прямо в голову!

– Тебе ведь не было больно.

– Все равно. Я ужасно испугался. Это тоже очень вредно для здоровья!

После этого памятного утра, когда папа облил меня водой, Юзефа завела новый порядок. Каждое утро она подходит к моей кровати, держа в руках полотенце и небольшой тазик. В тазике – смотря по сезону – холодная вода или снег. Намочив конец полотенца в воде или набрав в него горсть снегу, Юзефа быстро обтирает мне, спящей, лицо. Эффект волшебный и молниеносный: сон мгновенно улетучивается, словно его выпустили в форточку. Я вскакиваю, как встрепанная, и бегу умываться. С тех пор папа со мной уже больше не воюет, а ученикам моим не приходится дожидаться ни одной минуты: к их приходу я совершенно готова. Юзефа очень горда своей «приду?мкой»!

– От говорили: Юзефа – мужик, Юзефа – хамук! Ну-к, что ж? Я не доктор, не лакей с ресторана – в храке не хожу! А кто удумал будить без шкандалу? Юзефа удумала!

Но сегодня – в последний день перед каникулами – Юзефе даже не надо пускать в ход холодную воду: к ее приходу я уже не сплю, я проснулась самостоятельно. Сегодня – последний день в четвертом классе. Ура! Скоро переедем на дачу. Ур-р-ра!

Один из моих учеников – старший по возрасту – еврей. Другой – русский.

Когда они пришли ко мне в первый раз, старший сам представился и представил своего товарища:

– Меня зовут Шнир. Азри?эл Шнир. А про него… – Он указал на товарища. – Вы даже не поверите, как его зовут. Он… Степа! И не в том дело, что Степа, а в том, что и фамилия у него Разин! Полный Степан Разин – ни больше ни меньше!

Тут Степан Разин так весело захохотал, словно он и сам только сейчас впервые услыхал, какая у него знаменитая фамилия.

Обучаются у меня Шнир и Разин немецкому и французскому языкам. Это нужно им для того, чтобы набирать иностранный шрифт. Тогда им как работникам более высокой категории и платить будут больше.

У Шнира совсем серое лицо. Эта свинцовая серость никогда не оживляется даже самой слабой розовинкой.

– Это меня буквы съели, – показывает Шнир на свои щеки. – Свинцовые буквы – они, знаете, очень вредные! Вот Степка (показывает он на Разина) – он у нас еще молодое те?ля (теленок), недавно стал наборщиком. Буквы еще только подбираются к нему, но кровь пока не сосут!

И он грубовато-ласково шлепает Степу по спине. Вообще они дружные парни, хотя все время поддразнивают друг друга. Удивляет меня, как много они знают, сколько книг прочитали. Ну, да ведь им и книги в руки: они постоянно имеют дело с газетами и книгами. От этого же, вероятно, Шнир говорит по-русски вполне грамотно и чисто. Степа Разин зовет своего товарища, Азри?эла Шнира, Азоркой. Я как-то спросила Шнира, не обижается ли он на собачью кличку.

– А чего обижаться? – даже удивился Шнир. – Собаки – это ведь милейшие люди!

Бывает, что Степа, начав что-нибудь рассказывать, вдруг спохватывается и обращается к Шниру: «Азорка, а?»

Иногда Шнир отвечает: «Да». Тогда Степа продолжает свой рассказ. Однако бывает и так, что Шнир спокойно и твердо режет: «Нет!»

Тогда Степа умолкает на полуслове.

Степа, видно, сам побаивается своей мальчишеской болтливости, боится сказать лишнее. Шнир, как старший, решает, можно сказать то или другое при мне или нельзя.

Учатся оба с поразительным упорством. Шрифт, как французский, так и очень трудный готический, немецкий, одолели очень быстро. Поначалу они просили меня, чтобы я не «мучила» их, не добивалась правильного произношения.

– Нам ведь не на балы ходить, – доказывал Степа, – нам иностранный шрифт набирать надо. Вот вы говорите: «боку», это значит: «много» или «очень». А мы будем набирать не так, как это выговаривается, а так, как пишется: не «боку?», а «беа?юкою?п».

– Или еще: вы говорите: «прэнта?н» (весна) и «рандеву» (свидание). А мы будем набирать так, как эти слова пишутся: «принтэ?мпс» и «ре?ндец-во?ус», – добавляет Шнир.

Мне нелегко было убедить их, что по такому методу изучить иностранный язык нельзя. Но потом они все-таки сдались. Как объяснил Шнир: подумали, подумали – и поняли, что я права.

Теперь они усиленно стараются овладеть не только тем, как слова набираются, но и тем, что они означают.

– Правда ваша: если мы не будем понимать, так мы будем набирать, как болваны. Опять плохо! – И Степа добавляет мечтательно: – Я вам скажу по секрету. Есть дветри немецкие книжечки. Их мы все-таки хотим прочитать по-немецки! Хоть когда-нибудь, хоть через несколько лет!

– Какие книжечки? – спрашиваю я.

Степа вопросительно смотрит на Шнира:

– Азорка, а?

– Да. Только я сам скажу. – И Шнир говорит мне: – Вы хотите знать, какие книжки мы хотим прочитать по-немецки? Ну, как вам сказать? Про эти книжки вы, может, никогда и не слыхали!.. Я вам скажу, скажу! – спешит он загладить неловкость – ему кажется, что он меня обидел. – Я вам непременно расскажу про эти книжки, только не сегодня. В другой раз, когда мы с вами лучше познакомимся. Ладно?

Иногда речь заходит у нас о тех или других событиях, происходящих в нашем городе, или вообще в России, или даже «в заграничном мире». Степа и Шнир часто оценивают эти события не так, как пишут в газетах, даже не так, как иные люди, приходящие к нам в дом. Когда я спрашиваю об этом папу, то порой он думает так, как Степа и Шнир, а иногда и не так. Вот не так давно Соединенные Штаты Америки вели войну с Испанией из-за острова Кубы. Одни считали, что права Испания, другие – что правы Соединенные Штаты. Шнир и Степа говорили об этой войне сдержанно, словно даже неохотно. Когда я спросила, кому они желают победы, Степа усмехнулся и по своему обыкновению подмигнул Шниру:

– Азорка, а?

– Конечно! – отозвался Шнир. – Пусть она знает. Объясни ей, Степа, кому мы с тобой сочувствуем: Испании или Америке.

Степа посмотрел мне прямо в глаза и коротко бросил:

– Никому!

– Кому тут сочувствовать? – стал объяснять Шнир. – Испании, что ли?

– В газетах пишут: Испания раньше владела Кубой… – вспомнила я.

– Испания раньше заха?пала Кубу! – перебивает меня Шнир. – Испания силой завладела Кубой и с тех пор только и умела, что мучить этих несчастных кубинцев: жечь, резать, грабить их… Разобьют Испанию – так ей и надо! Но, если победят американцы, тоже радоваться нечему: они эту Кубу обдерут как липку! Из-за того и воюют, чтобы захватить богатства Кубы.