Дорога уходит в даль… В рассветный час. Весна (сборник) - Бруштейн Александра Яковлевна - Страница 120

Словом, у нас нет недостатка в умении соврать, а есть только переизбыток стыда.

Сегодня кончается учебный год. Это был очень трудный год. Изо дня в день, из урока в урок нас подгоняли напоминаниями о том, что весной, при переходе в пятый класс – в старшие классы! – нам предстоят трудные экзамены, и не только письменные, как в других классах, но и устные. По всем предметам – по русскому языку и по церковнославянскому, по французскому и немецкому, по арифметике, истории, географии, физике, алгебре, геометрии, по ботанике и зоологии. Нам приходилось очень много работать, да к тому же еще изо всех сил и возможностей помогать отстающим подругам, занимаясь с ними в неучебное время.

Была у меня и моих подруг в этом году еще одна работа: бесплатные уроки, которые мы даем разным людям. Трудно даже вообразить, как много молодежи – да и только ли одной молодежи! – хочет учиться, а вот не может: нет средств! Чаще всего это молодые рабочие, работницы или просто дети бедных людей, за которых некому платить в гимназии и школы, да и не принимают их ни в какие гимназии.

Мои ученики – два типографских наборщика. Они работают в типографии, где печатается местная газета, и приходят ко мне ежедневно около восьми часов утра – за час до моего ухода в институт. Из-за этого раннего урока мне приходится вставать рано: в половине восьмого. А для меня это ужас как трудно! Не могу я так рано вставать – вот что хотите, не могу! Именно в этот час у меня оказывается самый неодолимый сон – и рада бы встать, и хочу встать, огорчаюсь, что не встаю, а не могу вырваться из сна…

В течение всей минувшей зимы каждое утро, в половине восьмого, Юзефа, моя бывшая няня (теперь няня моего младшего брата, Сенечки), приходила меня будить. Сквозь сон я слышала, как она тормошила меня:

– Вставай, гульта?йка (лентяйка)! Вставай! Молоко! Пришли твои у?чни (ученики).

Но я почти не соображала, о чем бубнит Юзефа. Какоето молоко. Какие-то учни… Молоко-коломо… у?чни-му?чни-ску?чни… Молоколо… Коломоло…

И я ни за что не могла заставить себя проснуться, вылезть из теплой постели, нашарить ногами туфли (окаянные туфли, всегда они почему-то успевают за ночь разбрестись по всей комнате, ищи их!). Не хотелось бежать мыться – ведь кран только и ждет моего появления, чтобы начать плеваться струей холодной воды.

– Ну что за малодушие! – сердится папа. – Неужели ты не можешь вставать, как люди встают?

– Не могу… – говорю я виновато.

Перед папой мне было особенно стыдно. Ведь он встает так быстро, когда его зовут ночью к больным! Бывает, что он лишь незадолго перед тем лег, только что возвратившись от другого больного, – устал, еле держится на ногах, а вот поди ты! Вскакивает, быстро моется, одевается, собирает свои медицинские инструменты – поехал! Бывает, что Юзефа, которая его будит, делает это неохотно – ей жалко папу: не дают ему, бедному, поспать! Иногда между папой и Юзефой возникают при этом короткие стычки.

– Пане доктоже… – говорит Юзефа нерешительно. – Я им скажу, чтоб к другому доктору пошли, а?

– Опять ваши глупости, Юзефа! Чем вам этот человек не понравился, который за мной пришел?

– А чему ж там наравиться? – говорит Юзефа с сердцем. – Бахрома на штанах, а пальтишко, как у шарманщика. Он вам и пяти копеек не заплатит – от помяните мое слово!

– Юзефа! – грозно рычит папа.

– «Юзефа, Юзефа»! Пятьдесят лет я Юзефа! Приходят голодранцы, а вы бежите к ним со всех ног, как пожарный или солдат.

– А по-вашему, болезнь не пожар, не война?..

Так относится к своим обязанностям папа. И от этого мне бывало нестерпимо стыдно всякое утро, когда начиналась, как называла Юзефа, «тиатра» с моим вставанием.

– Что ты за человек? – огорчался папа. – У тебя нет воли даже для того, чтобы заставить себя встать!

Это и меня огорчало. Без воли куда я гожусь? Для любого подвига, даже самого пустякового, – например, для того, чтобы спасти утопающего в реке человека, – нужна воля! Ведь не угадаешь, в какое время года человек вздумает тонуть! Вдруг осенью или даже зимой? Как же я заставлю себя, если у меня нет сильной воли, броситься в холодную воду или даже вовсе в прорубь? Или вот. Недавно я читала об одном замечательном ученом: он сам себе привил чуму – и до последних минут жизни, уже умирая, вел наблюдения и записи о своем состоянии. Разве без воли такое сделаешь?

Даже для того, чтобы учиться – а ведь я мечтаю после окончания института поступить на Высшие женские курсы, – для этого тоже нужна воля, и не малая! Надо учиться, работать, а мне вдруг захочется в театр!

– Через несколько минут к тебе придут ученики, а тебя невозможно вытащить из постели, – сердился папа.

– Они подождут пять – десять минут!

– Какая гадость! – Папа смотрел на меня с брезгливостью, словно на клопа или на жабу. – Эти люди всю ночь работали в типографии. Им, поди, тоже хочется спать, еще сильнее, чем тебе: ты ночью спала, а они стояли у наборной кассы. Но они не пошли домой, не легли спать – они пришли к тебе на урок. А ты заставляешь их дожидаться! Ты оскорбляешь, унижаешь их – вы, дескать, бедняки, я с вас денег не беру, значит, не обязана я обращаться с вами вежливо!

Я понимала все это. Я не могла спорить с папой. Мне самой было стыдно, даже очень. Но вот… никак не могла я вставать вовремя по утрам!

– Воспитывай в себе волю! – настаивал папа.

– А как это делать? Я не умею…

– Начни с малого – заставляй себя делать все то, чего тебе делать не хочется!

Легко сказать! Я бы очень хотела научиться делать все, чего не хочу делать, и даже хотя бы есть все то, чего я терпеть не могу. Но… не дается это мне. Никогда я не ела морковных котлет – косоротилась! – и, сколько ни стараюсь, не лезут они мне в горло. И молоко с пенками как ненавидела, так и ненавижу. И вот ни за что не могу я принудить самое себя вставать сразу, после первой Юзефиной побудки: «Вставай, гультайка!»

Отчаявшись пронять меня доводами разума, папа перешел к более решительным мерам. Сперва он только грозился:

– Не встанешь – оболью холодной водой! Честное слово, оболью!

Но я только бормотала сквозь сон:

– Сейчас, папочка, сейчас… Сию минуту… – и продолжала спать.

И тогда это случилось! В одно утро папа рассвирепел. Притащил из кухни ведро холодной воды и опрокинул его над моей головой. Вот это было пробуждение!

Что тут началось!

Мама плакала:

– Боже мой, Яков, сошел с ума!

Младший мой братишка, Сенечка, прибежал на шум босиком, в ночной рубашке. Он счастливо хохотал-заливался, хлопал в ладоши, радостно пищал:

– Еще, папочка, еще! Облей ее еще раз!

Совершенно разбушевалась Юзефа. Громко рыдая, она выкликала свои любимые заклинания, обрывки молитв «полатыньски»:

– Езус-Мария! Матка боска! Остробрамска! Ченьстоховска!

Вытащив меня, мокрую как мышь, из залитой водой постели, Юзефа больно растирала меня мохнатой простыней и причитала на весь дом:

– Чи ж гэто не шкандал? Вода холодная, застудится ребенок, заболеет – тогды будете знать!

Но папа в воинственном задоре орал-грохотал:

– Ничего ей не сделается, здоровей будет! Хорош ребенок – в пятый класс переходит! Четырнадцать лет скоро стукнет!

Наконец все утихомирилось. Все ушли из комнаты. Остались только Сенечка, все еще хохотавший, да я. Я сердито, рывками, одевалась, швыряя вещи, не попадая пуговицами и крючками в застежки и петли.

– У, гадюка! – шипела я на Сенечку. – Гадюка противная!

Подвижное лицо Сенечки мгновенно изменило выражение. Вскинув голову в золотых кудрях, он от удивления даже чуть приоткрыл рот:

– Это я гадюка противная?

– Да, да! Ты гадюка! – настаивала я, причесываясь и яростно выдирая гребенкой волосы. – Сколько у тебя сестер? Одна сестра! Ее холодной водой облили – другой заплакал бы, а ты… обра-а-адовался! Никогда ты не перегонишь губернатора! Никогда!

Это страшное пророчество попало Сенечке в самое больное место. Мы живем в Губернаторском переулке; в окна квартиры виден губернаторский дом. По утрам, когда Сенечка слишком медленно одевается (папа требует, чтобы он одевался сам), ему говорят, показывая на окно: