Капитан Хорнблауэр - Форестер Сесил Скотт - Страница 108

— Ясно, — сказал Хорнблауэр.

Причуды реки могут быть совершенно фантастическими: они оказались в воде на расстоянии какого-то ярда, но его утащило на дно, а их благополучно выбросило на берег. Они не догадываются о его отчаянной борьбе за жизнь, и никогда не узнают — он не сможет им рассказать. Дыхание вырывалось тяжело, и казалось — он отдал бы все, лишь бы положить свою ношу на снег и отдохнуть пару минут, но гордость не позволяла, и они брели, спотыкаясь о скрытые под снегом неровности почвы. Огонек приближался. Тихо залаяла собака.

— Окрикни их, Браун, — сказал Хорнблауэр.

— Эй, — заорал Браун. — Эй, в доме!

Уже две собаки разразились оглушительным лаем.

— Эй! — снова заорал Браун, и они двинулись дальше. Загорелось еще окно. Похоже, они были в саду — Хорнблауэр чувствовал, как ломаются под ногами стебли, розовый куст зацепил его за штанину, она порвалась. Собаки яростно лаяли. Вдруг из темного нижнего окошка раздался голос.

— Кто там? — спросил он по-французски.

Хорнблауэр напряг усталые мозги в поисках ответа.

— Трое, — сказал он. — Раненые.

Ничего лучшего он не придумал.

— Подойдите, — сказал голос.

Они прошли вперед, скользя на невидимом уклоне, и остановились в квадрате света из большого окна на первом этаже, двое оборванцев и Буш в ночной рубашке у них на руках.

— Кто вы?

— Военнопленные, — сказал Хорнблауэр.

— Пожалуйста, подождите, — вежливо сказал голос.

Они дрожали на снегу, пока рядом с освещенным окном не открылась дверь. В прямоугольнике света стоял человек.

— Входите, господа, — сказал вежливый голос.

VII

Дверь открывалась в мощеный каменными плитами холл. На пороге стоял высокий сухопарый господин в синем сюртуке с ослепительно-белым галстуком, а рядом — молодая женщина в декольтированном платье. Еще троих — кажется, дворецкого и двух служанок — Хорнблауэр приметил краем глаза, когда, шатаясь под своей ношей, вступил в дом. На боковом столике поблескивали слоновой костью рукояти двух пистолетов — видимо, хозяин отложил их, сочтя ночных посетителей безобидными. Хорнблауэр и Браун стояли, ободранные, всклокоченные, запорошенные снегом, с одежды их капала на пол вода, у Буша из-под фланелевой ночной рубашки торчал один серый шерстяной носок. На Хорнблауэра накатила обычная его слабость, и он еле-еле сдержал нервный смешок, гадая, как эти люди объясняют явление раздетого инвалида из кромешной ночи.

По крайней мере, хозяину хватило выдержки скрыть изумление.

— Входите, входите, — сказал он, взялся рукой за дверь, потом передумал. — В гостиной недостаточно тепло. Феликс проводи господ на кухню. Надеюсь, вы извините, что я приму вас там? Сюда, господа. Стулья, Феликс, и попроси служанок выйти.

Кухня была низкая, с каменным, как и холл, полом. Ее наполняло райское тепло — в очаге поблескивал догорающий огонь, весело вспыхивая на кухонной утвари по разным углам. Женщина, ничего не говоря, подбросила дров и принялась раздувать огонь мехами. Ее шелковое платье мерцало, зачесанные наверх золотистые волосы отливали медью.

— Мари, дорогая, может быть, этим займется Феликс? Ладно, очень хорошо, как тебе угодно, — сказал хозяин. — Прошу садиться, господа. Вина, Феликс.

Хорнблауэр и Браун опустили Буша на стул перед огнем. Он валился от усталости, пришлось его поддерживать. Хозяин сочувственно прищелкнул языком.

— Поторопись, Феликс, тебе еще надо приготовить постели. Бокал вина, сударь? А вы, сударь? Позвольте мне.

Женщина, которую он назвал Мари, встала с колен и неслышно удалилась. Огонь весело потрескивал под батареей вертелов и котлов. Однако мокрого до нитки Хорнблауэра колотила дрожь. Его не согрел даже бокал вина: рука, которую он держал у Буша на плече, дрожала, как лист.

— Вам надо переодеться в сухое, — сказал хозяин. — Если позволите…

Вошли дворецкий с Мари, неся одежду и одеяла.

— Прекрасно! — воскликнул хозяин. — Феликс, помоги господам. Идем, дорогая.

Пока Хорнблауэр и Браун раздевали и насухо вытирали Буша, дворецкий согревал у огня шелковую ночную рубашку.

— Думал, я уже никогда не согреюсь, — сказал Буш, когда голова его появилась над воротом. — А вы, сэр? Зря вы обо мне беспокоитесь. Может, вы лучше переоденетесь сами? Я себя прекрасно чувствую.

— Сперва мы устроим вас поудобнее, — сказал Хорнблауэр. Была противоестественная радость в том, чтобы заниматься Бушем, отрешась от себя. — Ну-ка посмотрим на вашу ногу.

Зашитая культя выглядела на редкость здоровой. Хорнблауэр потрогал — ни намека на воспаление, из рубцов не сочится гной. Феликс протянул материю для перевязки. Пока Хорнблауэр заматывал обрубок, Браун накинул на Буша одеяло.

— Подымай, Браун. Мы отнесем его в постель.

В холле они остановились, не зная, куда идти. Слева открылась дверь и вошла Мари.

— Сюда. — Она говорила резким контральто. — Раненому я велела постелить на первом этаже. Я подумала, так будет удобнее.

Старая служанка только что вынула из постели грелку на длинной рукоятке, другая укладывала под одеяло грелки с горячей водой. Хорнблауэра восхитила заботливая предусмотрительность Мари. Укладывая Буша в постель, он пытался выразить по-французски свою благодарность.

— Господи, как же хорошо, спасибо, сэр, — сказал Буш.

Они оставили ему горящую свечу и вышли. Теперь Хорнблауэр хотел одного — побыстрее снять мокрую одежду перед жарко пышущим очагом. Он вытерся теплым полотенцем и натянул теплую шерстяную сорочку; согревая перед огнем голые ноги, выпил еще вина. Усталость и холод отпустили, на смену им пришла восторженная, пьянящая легкость. Феликс, согнувшись, держал штаны — Хорнблауэр шагнул в них. Феликс заправил ему сорочку в штаны, застегнул пуговицы. Хорнблауэр не сопротивлялся… Последний раз штаны на него надевали в детстве, но сейчас это казалось как нельзя более естественным. Феликс опустился на колени, чтоб надеть ему носки и башмаки, встал, чтоб застегнуть брошку на галстуке, помог с жилетом и сюртуком.

— Мсье граф и мадам виконтесса ждут господина в гостиной, — сказал Феликс. Удивительно, как он без малейшего намека понял, что Браун принадлежит к низшему сословию. Это было видно даже по той одежде, которую он Брауну принес.

— Располагайся поудобнее, Браун, — сказал Хорнблауэр.

— Есть, сэр, — отозвался Браун, вытягиваясь по стойке «смирно». Черные всклокоченные волосы стояли копной — гребень был один, и причесаться успел только Хорнблауэр.

Он зашел взглянуть на Буша. Тот уже спал, хрипло дыша ртом. Похоже, купание и холод ему не повредили — двадцать пять лет в море закалили его могучее тело. Хорнблауэр задул свечу, тихонько прикрыл дверь, и сделал дворецкому знак идти вперед. В дверях гостиной Феликс спросил, как его объявить — со странным удовольствием Хорнблауэр услышал, как Феликс коверкает его имя и фамилию. Хоть в этом безупречный дворецкий оказался простым смертным.

Хозяева сидели у огня в дальнем конце гостиной. Граф встал.

— Сожалею, — сказал он, — что не расслышал имени, которое назвал мой мажордом.

— Капитан Горацио Хорнблауэр корабля Его Британского Величества «Сатерленд», — сказал Хорнблауэр.

— Чрезвычайно рад познакомиться, капитан, — сказал граф, избегая трудных в произношении слов с легкостью естественной в представителе старого режима. — Меня зовут Люсьен Антуан де Лядон, граф де Грасай.

Они обменялись поклонами.

— Позвольте представить вас моей невестке. Мадам виконтесса де Грасай.

— Ваш слуга, мэм, — сказал Хорнблауэр, снова кланяясь, и тут же почувствовал себя неотесанным болваном: как только дело дошло до знакомства, английский оборот сам подвернулся на язык. Он принялся торопливо выискивать французский эквивалент, и, наконец, позорно промямлил «enchante».

У виконтессы были темные глаза в умопомрачительном контрасте с золотистыми волосами. Лет тридцати на вид, она была крепкого, чуть ли не жилистого сложения, и одета в черное шелковое платье, оставлявшее открытыми белые, сильные плечи. Она сделала реверанс и ласково улыбнулась.