Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945 - Стопалов Сергей Григорьевич - Страница 15

Проснулся еще до команды «подъем». Лежать было как-то неудобно, и я сразу же понял, что мешок пуст, а голова покоится на чем-то твердом. Дальнейшее изучение показало, что этим твердым были два куска рафинада, единственное содержимое вчера еще полного мешка.

Рядом сидел и ковырялся в пустом вещмешке какой-то долговязый парень.

– Разрезали, б…и, – пожаловался он, показывая большую дыру в вещмешке.

– Ну что ж, значит, друзья по несчастью. Ты откуда?

– Из Москвы. В Кургане были в эвакуации.

– Значит, земляки. Стопалов Сергей.

– Юргин. Алик.

Вот так и началась наша дружба, главной целью которой в то время была борьба за выживание.

Солдатское меню было более чем скудным. Завтрак: ложка голубой каши из саго, без масла; кусок хлеба 200 граммов; холодный чай с одним куском сахара. Обед. На первое щи. Сначала по мискам разливали жижу, затем гущу вываливали на стол и делили на кучки по числу солдат в отделении. Потом кто-нибудь отворачивался, а другой тыкал пальцем в одну из кучек и спрашивал: «Кому?» На второе опять ложка каши из саго или пшена и кусок хлеба 200 граммов. Ужин: три подмерзшие картошки в мундире размером с грецкий орех, кусок хлеба 100 граммов и холодный чай без сахара.

При таком питании после целого дня физических занятий на морозе с ветром люди буквально умирали от голода. Пытаясь сократить смертность, в бригаде ежемесячно проводили осмотр на дистрофию. Пожилой врач по очереди щупал за ягодицу проходивших мимо голых солдат. Если, кроме кожи, ничего ущипнуть не удавалось, доходягу признавали дистрофиком и направляли в госпиталь. К концу января смертность возросла до десяти – пятнадцати человек в сутки. И тогда командование приняло эффективные меры. Нет, кормить лучше не стали. Просто осмотр на дистрофию начали проводить два раза в месяц. И это спасло некоторых из тех, кого еще удавалось выходить в госпитале.

В ту зиму реальную возможность выжить имели лишь две категории солдат: местные, к которым приезжали родственники и привозили продукты, и ребята, воровавшие все, что можно было украсть и обменять на пайку хлеба или десяток картошек. Я и Алик принадлежали ко второй категории.

Расставшись в первую же ночь с содержимым своих вещмешков и поняв, что пассивность неминуемо приведет к смерти, мы довольно быстро освоились и начали действовать.

Самое простое было под видом наряда заскочить на кухню и набить там карманы картошкой. Если солдат попадался, дежурный офицер сажал его в отдельную комнату, запирал и не отпускал, пока тот не начистит ведро картошки. А уж в своей роте пусть сам оправдывается, как сумеет. Не брезговали и жмыхом, который иногда удавалось «добыть» в конюшне. Однажды, будучи дневальным, Юргин ночью заскочил на кухню и черпанул из котла полведра недоваренной каши. Съели ее вдвоем. А потом началось… И самое главное, что сортир находился метрах в двухстах от землянки.

Воровали не только на кухне. В это время призывали остатки 1925 года рождения. Это были либо болезненные, малосильные ребята (их называли «двадцать пятый год, третий сорт»), либо сынки различного местного начальства, которое всеми правдами и неправдами старалось удержать своих деток возле себя и уберечь от фронта.

Так вот, попав в нашу бригаду, эти солдаты зашивали в мешки свои цивильные вещи и складывали их рядом с землянкой для отправки домой. Возле каждой кучи вещей ставили часового. Поскольку они еще не знали друг друга в лицо, я или Юргин до общего подъема выходили их «сменить» на посту. Затем начинали шуровать мешки. Выбранные вещи продавали местному населению. Плата была универсальная: валенки – пайка хлеба (500 граммов), штаны – пайка хлеба и даже полушубок – тоже пайка хлеба. Кое-кто из местных жителей неплохо наживался на наших бедах.

Памятуя о своих разрезанных мешках, мы не брезговали и простым воровством, особенно у куркулей – сынков местных богатеев. А наметанному взгляду голодных москвичей выделить их из общей массы было совсем не трудно.

В бригаде ходил упорный слух о том, что плохо кормят умышленно, чтобы солдаты не старались отсидеться в тылу. Однако слух этот был явно на руку настоящим ворам, которые безбожно урывали все, что могли, от весьма скудного солдатского пайка. Так или иначе, а подготовка и отправка маршевых рот на фронт шла своим ходом, и ежемесячно десятки команд, одетых в новенькое обмундирование, грузили в эшелоны и отправляли на Запад.

В марте в нашем полку начали отбирать солдат для артиллерийского училища, находившегося в городе Князепетровске на севере Челябинской области. На первом этапе, для того чтобы попасть в училище, нужно было иметь хорошую характеристику и среднее или близкое к среднему образование. Этот барьер мы с Аликом легко преодолели. Командир роты недолюбливал нас за частые нарушения дисциплины и, чтобы избавиться, с удовольствием дал положительные характеристики, а девять классов образования окончательно решили вопрос.

На новое место мы прибыли, когда еще шло формирование личного состава, и нас начали готовить к экзаменам. Но главные неприятности заключались в другом. Чуть ли не каждую ночь курсантов поднимали по тревоге и направляли на станцию грузить лес. А еще в училище был совершенно дикий распорядок дня. Столовая находилась в трех километрах от казарм. Из-за этого подъем был в 5.30 утра. Бегом мы бежали в столовую, завтракали и бегом обратно. Потом туалет, уборка постелей, утренняя физзарядка, строевая подготовка, другие занятия и хозяйственные работы. В три часа дня снова в столовую, бегом туда и обратно. Два часа самостоятельной подготовки под присмотром командиров взводов, и снова бегом на ужин. Отбой в 22.30, а ночью по тревоге погрузка леса. Такая беготня никому не нравилась, но кормили здесь удовлетворительно, и фронт был далеко. Большинство терпело, но не мы с Аликом.

Благополучно сдав вступительные экзамены, мы все-таки решили сбежать. И когда по местному радио объявили построение солдат, не сдавших экзамены и отчисленных из училища, Юргин и я стали в строй и были отправлены на пересыльный пункт. И тут же снова угодили в артучилище. Но на этот раз в город Ирбит Свердловской области. И снова с нами сыграло шутку наше образование. Экзамены – диктант и по арифметике – мы сдали и были зачислены в курсанты. Но и здесь мы пришли к твердому убеждению, что и это училище не для нас и надо уходить. Помог случай.

Периодически курсантов посылали в наряд патрулировать по городу. Однажды мы с Аликом медленно прогуливались по рыночной площади, посматривая по сторонам. Наш взгляд привлек солдат, предлагавший женщине что-то завернутое в тряпку. Наблюдая за ним издали, мы выяснили, что он продает ботинки. Когда сделка уже состоялась, мы подошли и строго предложили продавцу и покупательнице проследовать в комендатуру. Однако через несколько минут все мирно разошлись. Но теперь в кармане у Юргина лежали деньги, достаточные для приобретения водки и закуски. Уединившись во дворе небольшого дома, быстро опустошили бутылку, перекусили и решили пойти в кино. В натопленном зале нас разморило, и мы заснули. Разбудили нас работники кинотеатра после окончания последнего сеанса. В казарму вернулись уже около полуночи.

Обычно после наряда патрули вечерней поверки не проходили и сразу же ложились спать. Но на этот раз нас хватились. И когда мы появились в части, дежурный офицер сразу же уловил запах водки и доложил заместителю начальника училища о возвращении самовольщиков.

Разговор в кабинете был короткий.

– Вы что, учиться не хотите? На фронт захотелось? – грозно начал полковник, видимо ожидая каких-либо объяснений и клятв типа «Мы больше не будем».

Но вместо этого Юргин и я, переглянувшись, почти одновременно ответили:

– Так точно. Просим отправить нас на фронт.

Полковник аж привстал от неожиданности. Попасть в училище считалось большой удачей. Поэтому отчисления курсантов были редки и обычно происходили при очень серьезных нарушениях дисциплины, к которым наш проступок явно не относился. Через полминуты он уже более спокойным голосом скомандовал: