Фронтовые будни артиллериста. С гаубицей от Сожа до Эльбы. 1941–1945 - Стопалов Сергей Григорьевич - Страница 14

Сотрудники ОРСа, где я в основном работал, часто пользовались моими услугами и сами готовы были мне помочь. В частности, одна из них – Мария Николаевна, которой я помог перевезти вещи на другую квартиру и отказался от оплаты, стала брать у меня карточки на продукты и отоваривала их вместе со своими. Это заметно облегчило мою жизнь. Но однажды произошло ЧП. Поздно вернувшись из очередного рейса, по дороге в общежитие я заснул в трамвае, и у меня вытащили бумажник с деньгами, документами и, главное, продовольственными карточками, которые на следующее утро надо было отдать Марии Николаевне. Это грозило настоящей катастрофой. Деньги можно было занять, документы восстановить, а вот карточки… Без них в магазине ничего нельзя было купить, а у спекулянтов буханка черного хлеба стоила 800 рублей, и в столовой без карточек не кормили. Положение казалось безвыходным. Но выход все-таки нашелся.

На следующий день мне было поручено отвезти груз в Свердловск. Возвращаясь порожняком, я посадил в кузов десять леваков, в том числе одного мужика с большим чемоданом. Об оплате не договаривались. Тариф был известен – тысяча рублей с человека и столько же за место багажа. На подъезде к Челябинску перед постом военной комендатуры я остановил машину, высадил пассажиров и получил 11 тысяч рублей. Это было уже кое-что. На вырученные деньги можно было прожить около недели, а ждать новых карточек надо было почти полмесяца.

Еще неожиданная помощь пришла от старого снабженца, эвакуированного на Урал из Минска. Арон Абрамович был человеком кристальной честности, но вспыльчивым и выходящим из себя по каждому пустяку. Его выходки, иногда не очень приличные, часто давали желаемые результаты. Так, однажды, когда моя машина забуксовала в метре от платформы, с которой надо было грузить мешки с цементом, все находившиеся на огромном складском дворе услышали истошный вопль Арона Абрамовича:

– Стопалов, из тебя шофер, как из хрена молоток!

Разумеется, мне это не нравилось, но самое интересное, что другие шоферы и грузчики со смехом подошли к машине и помогли выбраться из грязи. Если бы их просто попросили помочь, они вряд ли бы это сделали.

Надо сознаться, что я тоже не оставался в долгу и нарочито с еврейским акцентом рассказывал про Арона Абрамовича веселые хохмы. Был, например, случай, когда снабженец громко кричал в телефонную трубку:

– Алло! Это склад? Я вас спрашиваю: у вас есть вот такие гвозди? – И он широко разводил большой и указательный пальцы левой руки.

Случайно узнав, что у меня украли карточки, Арон Абрамович сначала наорал (растяпа, «умник», почему сразу же не пришел к друзьям?), а затем побежал в столовую и о чем-то шепотом договорился со своей старой подругой – поварихой. С этого дня я приходил в столовую к концу обеда и получал тарелку супа, в которой под жидкостью плавала котлета, а то и две. В общем, после нескольких голодных дней жизнь вернулась в старое русло, за что я был очень благодарен старому снабженцу.

Еще одного работника ЧЕГРЭСа я хорошо запомнил. Это был главный инженер Владимир Тихонович, или ВТ, как его называли друзья. Говорили, что в нем сидит два человека: в кабинете – жесткий, требовательный начальник, способный накричать на подчиненного и серьезно наказать за невыполнение задания, а дома и среди друзей – милейший интеллигент, никогда не повышающий голоса и по-доброму общающийся даже с малознакомыми людьми. Была у ВТ еще одна особенность: раз в два-три месяца он запивал и в это время ни с кем не хотел общаться. Но через несколько дней неожиданно выходил из запоя и сутками безвылазно сидел в кабинете, наверстывая упущенное. Руководство электростанции ценило его как хорошего организатора и прекрасного специалиста и к таким выходкам относилось благодушно.

Владимир Тихонович был одинок и жил в маленькой двухкомнатной квартире со старушкой тетей Надей, обслуживающей его и следившей за порядком в доме.

Время от времени я возил ВТ по служебным делам. Иногда тетя Надя просила меня съездить с ней на рынок, и я, если мог, всегда помогал старушке нести тяжелые покупки. Это нас как-то сблизило, и старая женщина встречала меня доброй улыбкой и старалась сунуть пирожок или какое-нибудь другое лакомство.

О наших добрых отношениях многие знали. В один прекрасный день меня пригласила к себе главный бухгалтер и, умоляюще глядя, попросила зайти к Владимиру Тихоновичу и подписать у него какую-то банковскую бумагу. А дело было в том, что директор станции находился в командировке, а ВТ – в очередном запое, и домоправительница к нему никого не пускала, а права подписи финансовых документов ни у кого больше не было.

Тетя Надя встретила меня с улыбкой и пригласила на кухню. Я не стал врать и честно рассказал, зачем пришел. Ее лицо стало суровым.

– Смотри, чем твой начальник занимается, – сказала она, приоткрыв соседнюю дверь.

Я заглянул и остановился в нерешительности. ВТ в трусах сидел с удочкой над ванной и смотрел на воду. Увидев меня, он тихо произнес:

– Не клюет, чертяка.

Потом стал серьезным и как ни в чем не бывало спросил:

– Что-нибудь нужно? Загорелось?

Подписав бумагу, он снова уставился на воду.

Я поблагодарил тетю Надю и пошел к выходу. Провожая меня, она, как бы оправдываясь, тихо сказала:

– Жалко его. Мужик хороший. А пить начал после похоронки на сына.

Война в Челябинске постоянно ощущалась и не только в похоронках, нарушавших покой населения. В городе находилось большое число военных предприятий, где по 12 часов в сутки, а то и больше, работали тысячи людей – в основном женщин и мальчишек. Из общей массы населения они выделялись лишь серостью лиц, постоянной усталостью и продовольственными карточками более высокой категории.

Однажды поздно вечером я, возвращаясь в гараж, решил сократить путь и поехал через пустырь, находящийся недалеко от тракторного завода, в то время выпускавшего танки. При движении по ухабистой дороге в заднем мосту что-то застучало, и машина остановилась. Служебное время уже закончилось, и сообщить на работу о случившемся можно было только утром. Бросить машину я не мог, так как в кузове вез ценный груз, оставить который без надзора было рискованно. И я решил переночевать в кабине. Это было не впервой, и за спинкой сиденья у меня находились теплые вещи. Но спать в эту ночь не пришлось.

Как только я устроился и, возможно, даже задремал, послышался шум приближающейся техники, и мимо меня проехало с десяток танков. На некоторое время стало тихо, и я опять приготовился ко сну. Но не тут-то было. К машине подъехал военный автомобиль, из которого вышли лейтенант и сержант. Лейтенант внимательно проверил мои документы, а сержант осмотрел груз, находившийся в кузове. Потом они спросили, откуда я, куда еду и почему остановился. Сержант сел за руль, завел двигатель и попробовал тронуться с места. Но, убедившись, что машина неисправна, оба сели в свою и начали кого-то вызывать по рации. Вскоре подъехала еще одна легковушка с двумя военными и уже не уезжала до самого утра. А за ночь мимо прошло еще несколько танковых колонн, направляющихся, видимо, на погрузку в сторону товарной станции.

К утру движение танков прекратилось, легковушка уехала, а ко мне подъехал завгар, которому военные ночью сообщили, где я нахожусь. Мы, вытащив полуоси, отсоединили колеса, и он на своей машине отбуксировал мою в гараж.

За эту ночь я снова почувствовал себя как на войне.

Военная учеба

В декабре я распрощался с ЧЕГРЭСом, так как военкомат направил меня в воинскую часть, расположенную в 80 километрах западнее Челябинска. Когда пришла повестка, сотрудницы электростанции позаботились обо мне, и я прибыл в Чебаркульский учебный полк с увесистым сидором, набитым разной снедью.

После прохождения официальной церемонии принятия в часть я получил обмундирование и оказался в длинной, сырой и холодной землянке. Посередине тянулся двойной ряд трехэтажных нар. Отбой уже прозвучал, и, забравшись на верхние нары, где было теплее, я улегся на мате, представлявшем собой плоско связанные березовые ветки шириной примерно 60 сантиметров и длиной около полутора метров. Положив под голову свой сидор, я укрылся шинелью и приготовился ко сну. Тогда мне казалось, что все идет хорошо, и мысли о каких-либо неприятностях не беспокоили.