Укок. Битва Трех Царевен - Резун Игорь - Страница 90

Только один раз сброшенному вниз повезло: он упал на спину двух спаривавшихся горных козлов и миновал их рога. При падении он убил одного из животных, другое испуганно умчалось прочь. Несчастного воина со сломанным хребтом вынесли наверх, где он, голосом, в котором неминуемая скорая смерть растворила страх, рассказал Старцу о ночной гостье.

Лица ее невозможно было увидеть, оно всегда скрыто под накидкой. Но, когда на нее бросаются с клинком, она отбрасывает в стороны эти черные полы и предстает во всей своей отвратительной Аллаху наготе, выпятив живот, огромный, как курдюк с вином, белый и покрытый сеткой мелких синеватых вен.

Так было и с этим фидаином. Тогда он воткнул в это грязное чрево саблю. Отличную саблю! Хозяину делают клинки лучшие оружейники Исфахана! Но этот клинок, закаленный и травленный во многих огнях да водах, хрустнул и сломался, как щепка. Каменный у нее живот! Она схватила воина за горло.

«И когда я… да, отпрянул!.. я знаю, Хозяин, ты казнишь меня за трусость, но я уже все равно умираю… признаюсь тебе: я испугался. Я отступил назад, но ее рука вытянулась, как змея, и обвила мое горло. Хозяин, я ощущал ее пальцы, сильные, как корни дерева, вросшего корнями в самую кручу! Она легко, как пушинку, отправила меня вниз. И вот я перед тобой, о, Всемогущий ас-Саббах!»

Старец молча слушал этот рассказ, а освободившиеся со сторожевого поста фидаины стояли вокруг, замерев. Когда говорящий умолк, Старец просто поставил на его слабое горло свою туфлю из багрового сафьяна и перепилил его, изломал, дождавшись, пока ошметки кожи, жил и хрящей трахеи не расползутся по камням бурым пятном. Неверный умер, слава Аллаху! Он струсил, он предал Аллаха. Да что там его — он предал Старца!

И будут утроены, учетверены караулы, и стражники, пугаясь каждого шороха, будут отрубать друг другу руки, кисти, наносить смертельные раны, не зная, откуда идет безмолвная Смерть с животом в синеватых венах, обремененным плодом.

А Старец будет вставать в ночи, желтыми глазами смотреть в стенку и вспоминать. Ему есть много что вспомнить. От первого пути в Аламут, с его зарезанным комендантом на плече, до того самого момента, когда он приказал бросить теплый комочек, завернутый в тряпье, со скалы вниз — туда же, куда кидали отбросы и трупы, в вечную верную могилу.

Говорили еще, что это — будущая Царевна; что, как только она дойдет до последней Ступени, кончится век Старца, и начнется его Закат; что она родит — и родит не воина, а девочку, которая станет править миром, а не только Персией, и будет делать это во сто крат лучше, чем сам Старец.

Но никто точно не знал, что произойдет. Не знал и Старец, пытаясь доискаться, где она прячется, и выяснить, кто она. Тут или в городе? Не один десяток молодых женщин с маленькими детьми задушили его верные слуги на улицах Казвина, Кереджа, Такестана и Зенджана. Девочкам-младенцам тут же разбивали черепа об камни мостовой, а если попадались мальчики, то им просто вспарывали розовенькое брюшко.

Но проклятая мстительница все поднималась и поднималась и вела свой счет фидаинам, обнаруживаемым утром с такими же раскроенными черепами на валунах внизу, где рокотал чистый горный поток.

Она все шла. И для фидаинов, передвигавшихся в бесшумных и легких, из самой дорогой кожи, сапогах, было великим страхом обнаружить поутру на лестнице, у своей площадки, узкий след босой женской ступни.

Всего этого не знала парочка, которая сейчас стояла и целовалась на площадке лестницы, тоже длинной, словно бесконечной, но всего лишь ведущей с первого этажа на шестнадцатый. И стояли они тут, потому что мало кто из жителей этого дома пользовался таким отжившим рудиментом архитектуры, как лестница, предпочитая ей бесшумный зеркальный лифт. Он теребил ее и, уже почти расстегнув на ней кофточку, хватал руками потную, скользящую грудь, когда появилась Эта.

Она шла вверх, бесшумно ступая по лестнице, и следы от ее мокрых ног — видимо, этажом ниже наступила в пролитое ими пиво — были так же узки, как кинжалы. Она была нага!

Парочка замерла в ужасе, уставясь на ее тощую грудь, узкие бедра, растрепанные волосы. А потом, добравшись взглядом до ее лица, они увидели эти набрякшие, закрытые глаза — она шла вслепую! Они вскрикнули в обоюдном ужасе и бросились вниз: сначала вжались в стену, а потом, за ее худыми ягодицами, посыпались с площадки вниз, ломая каблуки, сдирая руки о перила, перепуганные неожиданным зрелищем.

Она шла дальше.

Андрей проснулся от толчка. Сначала показалось, что Юлька толкнула его во сне бедром, но когда он разомкнул веки, не было рядом бедра, не было девушки — только пустота. Он лежал один в комнате, пухлый, неповоротливый, а на тумбочке поблескивало его второе «Я», без которого он не мог, казалось, сделать и шагу, — очки с толстыми, искажающими очертания глаз стеклами.

Парень вылетел из-под одеяла. Три секунды ровно (этому учили!) — вскочить в джинсы. Еще две — выдернуть из-под кровати сигаретную пачку (пол в доме мыл только он, поэтому тайник можно было спокойно замаскировать), прохрипеть в нее: «Объект „Невеста“. КРАСНЫЙ!!!» — и оказаться за входной дверью.

Инфракрасный анализатор — часы — уже на руке, он никогда их не снимал. Тоненькая струйка-след ползет вверх по ступенькам. Туда. Без звука. Босые ноги не касаются бетона — летят над ним.

По дороге встречаются двое, бегущие и перепуганные чем-то. Резкая реакция, безжалостная, но необходимая: ей, растелешонной, большим пальцем в выбритый висок с пирсингом, ему — в грудную часть, под самым кадыком. Снопами валятся на ступени. Отлично, разберемся. Десять минут есть, верных. Струйка ведет. Последний этаж, шестнадцатый. Замок на люке чердака перекусан, сталь толщиной в палец разорвана, как нагретый пластилин — легко. Понятно. Крыша. Здесь не нужна и струйка энергетического следа: в битуме отпечатались следы ее подошв. След от пятки — алым кружком, битум раскалился, не загорелось бы…

Над городом — ночь. Над притихшими, примолкшими огнями только Красный проспект пунктиром лезет в горку, к бывшей Туруханской площади. И ее тело.

На самом краю.

Глаза закрыты. Он забежал чуть сбоку. Стоит на этих раскаленных острых пятках с каемкой грязи — от крыши. Стоит, как прилепленная.

Стоп! Ни движения. Ни звука. Обдумать. Один звук — и она рухнет. Магия сна пропадет, лунатик окажется в яви. Где она сейчас? Там, в Аламуте, на последней ступени? Очередной стражник направил в ее живот свой кинжал?! Черт, как мало времени!..

В этот момент он слышит, как тяжело, заходя на Толмачево, над ними готовится развернуться в небе самолет. Звук этот только начал пробивать густую пену облаков, а он уже слышит.

И взметывается над крышей шестнадцатиэтажки полуголый человек, внезапно став мускулистым, напряженным, как струна. Летит в воздухе его светлый силуэт. Он приземляется на кисти, повисает над бездной в последнюю минуту, а сверху наползает тучей рокот. Она открывает глаза… качается… Могучий швырок — и…

«Прости! Я ударил тебя в грудь, но этот синяк до свадьбы заживет, у нас еще много времени до этой свадьбы, чтоб она сгинула, чтоб она провалилась — пусть не будет ее никогда».

Два тела, сплетясь, валятся на черную толь крыши, катаясь по ее липкому и шершавому настилу. И слышен испуганный голос девушки:

— Господи… ГДЕ Я?!

Спустя пять минут к подъезду подкатывает обыкновенная «Волга» с шашечками — какая-то новая парочка. Развеселая полупьяная девица с размазанной по лицу помадой и тушью смеется, дуреха-дурехой, над нетрезвой болтовней своего спутника. Оба заходят в подъезд, легко набирая его код.

На четвертом этаже сидят двое, в полной прострации. Они еще не пришли в себя от забытья и дикой боли. Они ничего не понимают. А прибывшая на такси парочка, моментально оборвав смех и разговор, сноровисто укладывает обоих молодых людей на пол, таким же четким движением прижимает к их искаженным лицам плотные марлевые тампоны и легонечко, осторожненько, на плечиках — вниз, в машиночку, до Центра.