Укок. Битва Трех Царевен - Резун Игорь - Страница 89

Это нагое тело было ей так близко и знакомо, что она ощущала, как ее бедра касаются сырой земли, а между указательным и средним пальцами правой ступни — там, где у нее прочно сидело золотое колечко, — ползет какая-то букашка: то ли червяк, то ли жук. Она знала, что эти двое: и женщина, и мужчина, лежащий в отдалении и уже одетый в шубу и мохнатые сапоги, — умерли в один день, слившись в сладостном совокуплении, разорвавшем их сердца почти одновременно. Их и хоронили вместе. Но ее — повыше. Это означало, что она — Женщина, Мать всего мира, сама Земля, Гея — была и остается главной в этой жизни, дающей потомство, без которого иссякнет любой род.

Неожиданно Людочка ощутила, как ее вырывает из парения, как несет к земле. Но вместо удара о камни она почувствовала какое-то мягкое вхождение в это холодное тело. На секунду ее окатило мертвящей волной, у нее остановилось дыхание…

И вот она снова на этом же плато. Только нет ни могилы, ни копошащихся людей-«муравьев». Колючий снег, который срывало ветром с высокого холма, обложенного крупными валунами, обвивает ее босые ступни, а сама она стоит на нем, не страшась холода, и под ее шубой — нагое тело. Она входит в юрту, стоящую неподалеку от холма. Кисло пахнет козлиным мясом, шкурами, табаком. На коврах сидит человек — шаман. И лишь по выбритой на голове тонзуре она узнает в нем того самого сапожника, которому сдавала старые туфли с квадратными носами.

Он курит трубку. Затем безмолвно протягивает ей чубук, измазанный желтоватой слизью и слюной его рта. Она почему-то жадно прикасается к этому куску дерева, обсасывает его, выпуская режущий горло дым, а шаман, в беспорядочно лежащих на нем одеждах, говорит ей на неизвестном языке, но очень понятно:

— Ты родишь. Ты родишь скоро. Ты родишь девочку. Девочка будет велика. Она будет главнее, чем ты. Внутри твоего живота — наша Царевна. Ты родишь ее!

Людочка ничего не спрашивает, понимает — спрашивать бесполезно. Она смотрит вниз — туда, где разошлась на ней шуба, и вдруг видит, как начинает выпирать живот, как ее лоно наливается багровым, как вспучивается, бесстыдно вываливаясь наружу. Одежда душит… дым трубки ест глаза… Она с криком сбрасывает все с себя и, нагая, выбегает вон. Людочка бежит, молотя пятками по снегу, и ее окатывает холодом, а перед ней — обрыв плато. И, лишь успев поймать глазами сияние пиков Табын-Богдо-Ола, она с криком проваливается туда, вниз, в мертвый холод.

Людочка испустила вопль и вскочила. Скользкое тело свалилось с саркофага, как с горки, прямо на голую Ирку, на ее раскинутые ноги. Та открыла глаза, огромные, как у совы, и забормотала:

— Что? Что я? Где?

По ковру катились пустые банки из-под пива. На животе у Ирки сходило какое-то покраснение, низ трусиков — мокрый. Подруга вскочила. Так и стояли они друг перед дружкой, обалдевшие, ничего не соображающие.

Движимая каким-то инстинктом, Люда кинулась к дверям, сбила рычаг замка и выступила в институтский коридор, теперь, как мог бы написать академик Шимерзаев, действительно бесстыдно обнаженная.

И по этому коридору, удаляясь, цокая тихо по мрамору, расплывалась очертаниями та самая белая собака, кавказская овчарка, которую Людочка видела несколько дней назад!

Девушка с криком рванулась обратно, попала в жесткие руки Ирки, успевшей натянуть на себя платье.

— Чего ты?

— Там… собака! — провыла Людочка.

— Какая? А, белая псина? Да это охранник новый свою псину привел. Она старая уже, ей лет сто, — успокаивала Ирка, гладя подругу по голове. — Я когда проходила, она сидела, язык высунув: клыки у нее все стерты до десен! Расслабься.

Через полчаса, окончательно убравшись и насухо протерев саркофаг, женщины покинули кабинет. Скользя подошвами по мрамору, Ирка усмехнулась:

— Это здесь ты по воде плавала?

Людочка кивнула. Ирка, проехавшись с полметра на пятках по полу, вдруг сказала:

— Интересная житуха началась. А я, ты знаешь, перед тем, как все это случилось, тоже уже думала: может, газом себя и детей отравить? Задолбало все. А сейчас вот… ничего!

И она со смехом, вскочив задом наперед на лакированные желтые перила, съехала вниз до первого пролета.

Через восемь веков по этому ущелью проляжет железнодорожная линия Тебриз — Тегеран, уходящая далеко на восток, в сторону Ирана, на Мешхед, к пустыням Туркмении. Потом вырастет город Кередж с более чем сотней тысяч жителей. По-прежнему будет выситься, хорошо видный отсюда, вулкан Демавенд, и войсковые колонны будут проезжать в Деште-Кебиб — Большую Соляную Пустыню — грохоча гусеницами бронетранспортеров, пыля колесами армейских грузовиков.

Но сейчас здесь ночь и тишь. Разве только изредка донесется блеяние горного козла, гуляющего во тьме (не успел до заката найти удобное место ночлега!), да слышится вой волка, в это время года особо свирепого животного, голодного и бесстрашного. Ворота будущей провинции Машендеран — скала. Ее называют Аламут, но потом народ станет называть ее аль-Фариб, то есть Скала или Гора Старца.

По этим каменным ступеням поднимается Женщина, тревожа босыми, привыкшими к холоду камней ступнями нанесенные за много недель пыль и песок. На ней — накидка, которую раздувает ветер.

Тысячи ступеней на единственной лестнице в Скале. Защитники Аламута нечасто спускаются по ней, ибо наверху есть все: вода, вяленое мясо и гашиш. Единственное, чего там нет, — это женщин для потехи и еще вина. Но ни то, ни другое не одобряет Аллах. Да что там Аллах! Сам Старец следит за соблюдением Законов, и не один воин, даже самый храбрый, уже отправился вниз со скалы, но не по лестнице, а в свободном полете, распластав руки, как большая и глупая птица. И это смертельное наказание ждало любого за одну лишь высказанную про себя мысль о том, как хочется вмять в перины живое женское тело, облапить чьи-то груди грубыми руками и услышать стон.

Нет. Аламут обходится без этого. Только две женщины, имен которых не знает никто, находятся при Старце — его жены, старая и молодая. Да и те усыхают без его силы. Только иногда — об этом рассказывали самые бесшабашные воины — эти две гурии под темными накидками покидают дом, чтобы совсем рядом, на грязном полу овечьей кошары, сплести свои нагие тела в бесстыдных и бессильных к запретам ласках.

Но сейчас по ступеням поднимается Женщина. Ее никто не видел. А кто видел, тот уже мертв, ибо каждое утро охрана не досчитывается при перекличке то одного, то другого фидаина. И каждый раз это случается все выше и выше, на новых площадках этой бесконечной лестницы. Обшаривая каждую каменную щель, находят лишь отпечатки ее ступней, узких, как клинок, длиннопалых, — и все.