Укок. Битва Трех Царевен - Резун Игорь - Страница 25

— Элина Глебовна, мы ведь не на кофейной гуще гадаем… Отчего интерес? Объект-то законсервирован. Ваши предположения?

— Я вам приготовила отчет. В файле, не распечатываю.

— Эх, Элина Глебовна… доконаете вы меня этими файлами!

— Так безопаснее, вы же сами говорили.

— Говорил, говорил… И что? В двух словах.

— На территории России было, по состоянию на начало года, три объекта по операции «Невесты», — Альмах говорила своим обычным, мелодичным сопрано, которым вела «Час астролога» на местном телевидении, но слова звучали профессионально жестко. — Два на территории за Уралом. Один у нас.

— Конкретнее!

— Два объекта ликвидированы. Как оказалось, полмесяца назад. Сообщили только сейчас.

— Тьфу! Я аж поперхнулся… Установлено кто?

— Нет. Но оба раза ликвидация была произведена так, чтобы максимально затруднить опознание. В Самаре на пустыре обнаружили двадцатилетнюю Курячко Е. П., актрису стрип-театра. Без головы и кистей рук, ампутация произведена профессионально. Труп облили бензином, подожгли… но сделали это небрежно: дождь затушил огонь. Опознали по паспорту, который оказался у нее в кармане куртки, и по вторичному папиллярному узору пальцев ступни. В Москве четырьмя днями позже была убита некто Халазо А. А., доктор правоведения. Труп практически полностью растворили в соляной кислоте на территории одного из неработающих заводов.

— Как опознали?

— Золотые коронки. Полностью совпадающий прикус.

Видно, эта информация окончательно испортила Заратустрову вкус кофе. Он отодвинулся к столу, уселся, отставил чашку. Рядом устроилась Альмах. Сигара плясала в углу рта Заратустрова, он принялся щелкать клавиатурой.

— Черт… почему у вас такие кнопки маленькие? Пуговички просто… Что у нас по ней есть? Так, вот досье. Значит, после ТОЙ операции мы ее законсервировали, почистили карму, оптимизировали энергетику. Все вроде нормально. Балуев! — Он, не глядя, обратился к кривоносому. — У объекта 56-777 «Шахиня» какой уровень?

— В норме, товарищ полковник, — отозвался тот неожиданно тонким голосом. — Слабо голубой. Без активности.

— Так… и что теперь? Что мы должны с ней делать?

Альмах пожала красивыми, в меру пышными плечами. Принимать решения по операции «Невесты» было прерогативой полковника. Несколько минут, без преувеличения, прошли в молчании. Заратустров читал файл.

Его память оставалась живой и ревнивой к мелочам, не постаревшей. Поэтому все детали той схватки на Башне — схватки, в которой Сарасвати-Баба схватился с Капитонычем, а они противостояли Синихину-Слону, бывшему сотруднику Спецуправления, и краснел воспаленной кожей полуголый следователь Пилатик, и вздыбливалась земля, и ужас гулял вокруг, шаркая огненными подошвами… — все это он хорошо помнил.

Тогда они вырвали хрупкую, обеспамятевшую девчонку, нынешнюю 56-777 «Шахиня», из рук последователей Старца.

И думали, что дело сделано.

Заратустров с трудом скинул с себя воспоминания, будто тяжкий мешок.

— Значит, так, — проговорил он медленно. — Наблюдение. Пристальное. Вывести в отдельный сектор считывания. Сделать сканирование… полное! Пока Москве не сообщать. Рано. И кстати, что наша подводка? Тот агент, которого мы… Ладно, что он сообщает?

Альмах деликатно пододвинула полковнику пепельницу. Вздохнула, кому-то сочувствуя вполне по-женски.

— Подводка говорит, что объект в норме. Но… она тайно обращалась к гинекологу. Мы проверили. Боли внизу живота, без видимой причины. Организм совершенно здоров, в работе печени, почек, мочевого пузыря и… половых органов отклонений нет! Рожать она… она не может. Следствие прежних абортов.

Заратустров молчал. В этом контексте, в этой ситуации это было нехорошо, очень нехорошо… Очень! Он поднялся, уступая место Альмах. Постоял, посмотрел на красные помпоны тапок сотрудницы. Она поймала взгляд, усмехнулась.

— Вы же сами запретили каблуки, товарищ полковник…

— Нет. Мне нравятся… — рассеянно сказал полковник, — ваши помпончики. Знаете что? Пусть подводка снимет у нее отпечатки. И хорошо бы прилепить туда дополнительный детектор. Мало ли что, верно?

Альмах кивнула. Она все поняла: тут люди схватывали информацию с полуслова.

«…Выступая на ежегодной сессии Антропологического Общества в Париже, русский исследователь Александр Баркасов заявил, что женщина, известная в современной археологии под именем „принцессы Укок“, вовсе не принцесса, а обычная женщина. Миф о принцессе раздули журналисты.

— …Одним словом, полная жопа. Нет, я даже сказала бы, Всеобъемлющая Жопа, — произнесла Ирка, размахивая бутылкой «Miller», как тамбурмажор своим цветастым жезлом. — Слушай меня ушами! Знаешь, что тебе нужно сделать? Немедленно!

— Что? — обреченно пробормотала Людочка, ощущая себя осужденной средневековой ведьмой, приговоренной гореть на костре.

— Плюнуть на все! Не-мед-лен-но!

Людочка посмотрела себе под ноги, на чисто вымытый пол, и с ужасом спросила:

— Здесь?!

— Тьфу, дурочка! Фигурально, конечно… В общем, тебе надо стать Принцессой. То есть ну их к ляду, этих принцесс. Стать по-русски — Царевной.

Мокрая тряпка, обернувшая лицо академика Шимерзаева, испортила его научный авторитет гораздо более чем алтаец с топором, ворвавшийся тогда в приемную. После той истории академик держался бодрячком, чаще и воинственней вздергивал бритый подбородок, говоря: «Конечно. А как же? Сам бы его, стервеца, вот этими самыми голыми руками… Конечно, не моргнув глазом… Да за науку! За наше все!»

Историю с алтайцем Шимерзаев рассказал как минимум полусотне людей, раз десять вскользь упомянул в разнообразных публичных выступлениях и два — в беседе с Очень Важными Персонами. За это не жалко было и пострадать, ореол мученика от науки того стоил.

А после истории с мокрой тряпкой, которая стала известна благодаря дуракам-охранникам и отчасти самому Шимерзаеву, многие от него торопливо отворачивались, едва завидев. Другие, самые несознательные, неделикатно хихикали в спину. А в буфете, стоило академику отлучиться, кто-то подсунул ему на поднос салфетку, на которой было крупно написано: «СЦЫ В ГЛАЗА — БОЖЬЯ РОСА!» Мерзавцев он так и не вычислил. Тогда Шимерзаев срочно лег в местную больницу, разумеется, с сердечным приступом, и написал оттуда пламенное, гневное письмо. Писал он тряским, неверным почерком, несмотря на то, что лежал в отдельной палате, оборудованной плазменным телевизором, музыкальным центром, микроволновой печью и импортным кофейным аппаратом.

«…В то время как российская наука, — писал Шимерзаев из палаты, — отважно штурмует бастионы глобального Знания и голос русских ученых все громче звучит в мировом геополитическом споре, перекрывая дешевые спекуляции мировой закулисы, стремящейся принизить значение отечественной школы фундаментальных исследований (подчеркнуто красным), отдельные элементы, исповедующие разрушительный моральный нигилизм, использующие научный храм для дешевого кликушества и плутания в мракобесии, идут на то, чтобы всячески опорочить и подвергнуть остракизму…»