Одним ангелом меньше - Рябинина Татьяна - Страница 69

После рассказов Лады она была готова к чему-то отвратительному — чем занимаются только по нелепой прихоти природы. Но Михаил был осторожен и внимателен — и секс с мужчиной не показался ей таким уж противным, как ожидалось. Тогда каким? А никаким. И уж, конечно, совсем неэстетичным.

Парадокс состоял в том, что Женя, с детства сожалевшая о своей принадлежности к дочерям Евы, все же считала женское тело гораздо более привлекательным. Иными словами, относись к ней Лада по-другому, Женя, возможно, всерьез задумалась бы о перемене пола.

Как бы то ни было, эксперимент не удался. Разочарованный ее холодностью, Михаил после нескольких встреч потихоньку самоустранился. Женя, казалось, этого и не заметила. В ее жизни снова появилась Лада.

Она сидела на скамейке рядом с входом в институт. Увидев Женю, Лада встала и подошла к ней.

— Привет. А я тебя жду. Пойдем скорее. Ну пойдем же!..

Что чувствовала Женя, избавившись от своей мучительницы — и одновременно потеряв любимого человека? Сначала это была целая гамма противоречивых чувств, острых и очень сильных, но спустя некоторое время все свелось к странной грусти, схожей с ностальгией. А еще — к усыпляющему, равнодушному покою, который охватывает замерзающего в сугробе.

Испытывала ли она угрызения совести? Нет. Ей было жаль себя — потому что она осталась одна. Жаль родителей Лады — потому что они потеряли единственного ребенка. Но в самом поступке Женя абсолютно не раскаивалась.

Боялась ли она наказания? Пожалуй, да, но старалась относиться к событиям философски. За все надо платить? Так оно и есть. Лада издевалась над ней, получая от этого удовольствие, — и заплатила жизнью. Она убила Ладу, отомстив за себя, — и, возможно, заплатит за это свободой. Если, конечно, захочет бог.

Именно тогда Женя все чаще начала задумываться о высшей справедливости и правосудии. В квартире отчима чудом сохранилась целая библиотека книг по теософии, которую собирали еще его дед и прадед. Как обычный советский ребенок, выросший без богомольной бабушки, Женя имела о религии очень смутные представления. Загружая в себя без разбора сочинения античных философов и средневековых богословов, русских мистиков и восточных мудрецов, она выводила какие-то собственные постулаты о боге, разуме, добре и зле, преступлении и наказании. Теории эти сталкивались и разрушали друг друга, погребая создательницу под обломками, заставляя ее вновь и вновь барахтаться в простейших силлогизмах. Из словесных формул, как из кирпичей, она строила хрупкое здание своей самодостаточности.

Вторым опорным камнем ее жизни после убийства была работа. Когда у отчима случилось два инфаркта подряд, Женя ушла из института: выхаживать Сергея Игнатьевича, кроме нее, было некому. Надо было работать. Когда она пришла в областную больницу и рассказала о своей ситуации, Виталий Константинович, заведующий отделением сосудистой хирургии, был в замешательстве.

— Понимаешь, Женя, я обещал взять тебя санитаркой, но выносить горшки, проучившись почти четыре года в мединституте, — это уж слишком. С другой стороны, у тебя, по сути, вообще нет профессии. До врача не доучилась, а медсестре, тем более хирургической, нужны несколько другие навыки… Что же мне с тобой делать? Ладно, так и быть. Возьму медсестрой, сначала палатной, на испытательный срок. Но если не справишься — не обессудь.

Она справилась. Приходилось делать самую тяжелую работу — на ней были и перевязки, и уколы, и капельницы. Приходилось и горшки выносить, и больных кормить — санитарок не хватало. Постепенно Женя освоила и более сложные процедуры, а через год уже работала в операционной.

Иногда на нее нападала хандра. Она-то ведь мечтала стать кардиологом, даже кардиохирургом. А приходилось брить волосатые ноги с раздутыми венами и подавать инструменты. В такие дни ей были противны все: и врачи, и больные — толстые тетки с варикозом или полоумные курильщики с ампутированными ногами. Но она слишком хорошо знала, что такое боль, унижение, страдание, чтобы не понять их.

Ее жизнь напоминала замкнутый железнодорожный маршрут между двумя станциями: Дом и Работа. Иногда — поездки к отчиму, который, едва поправившись, переехал в свою квартиру («Женечка, я не хочу мешать тебе устраивать личную жизнь!»). Еще реже она ездила на дачу. Ровная и доброжелательная со всеми, Женя избегала приятельских отношений с женщинами, вежливо, но твердо обрывала попытки мужчин поухаживать. Замерев в шатком равновесии, она боялась нарушить его и вспоминала невесть где и когда услышанную строчку: «Она лежит в гробу хрустальном — и не жива, и не мертва…»

Со дня смерти Лады исполнился год. Женя была у ее родителей, притворно вздыхала вместе со всеми и пила за упокой. Отец Лады сказал, что убийцу так и не нашли — да толком и не искали.

Женя со странной смесью грусти и страха смотрела на давно знакомые предметы, которые видели и помнили ее подругу. Ей снова показалось, что Лада жива, что она где-то рядом, видит ее, следит за ней…

Ночью ей никак не удавалось уснуть. В неплотно зашторенные окна заглядывала полная луна.

— Ну что, думаешь, справилась со мной? — Голос Лады звучал так ясно, что Женя похолодела. — Меня, Женечка, так просто не убьешь. Знаешь, есть такие существа, которые питаются страхом и унижением других. Я нуждалась в тебе, пока была жива, а теперь — тем более. Целый год я была слишком слабой, чтобы вернуться. Ты не сможешь избавиться от меня. Никогда. Сначала я заберу все твои силы, а потом…

Ладин смех подхватил ее, понес, закружил водоворотом. «Какой-то Стивен Кинг!» — подумала Женя и провалилась в тьму…

На следующий день все происшедшее ночью показалось ей бредом, кошмарным сном. Солнце светило так ярко, что мистическим призракам просто нигде не находилось места. Однако ночью все повторилось: голос Лады, ее смех — и панический черный ужас, затягивающий в свою гибельную воронку.

Потом Лада начала появляться и днем. Женя постоянно чувствовала ее присутствие: дома, в операционной, в трамвае, на улице. Мир представлялся лишь рисунком на холсте, натянутом над черной бездной. Где-то совсем рядом, за тончайшей пленкой, жила Лада. Оттуда звучал ее голос. Там, где грань между мирами истончилась до прозрачности, из темноты сверкали ее глаза.

Женя потеряла счет дням. «Я схожу с ума! — думала она. — Ведь этого просто не может быть». Неделя сменялась неделей, месяц — месяцем. Незаметно кончилась весна, одним мгновением пролетело лето. Она работала, возвращалась домой, готовила еду, ложилась спать, совершенно не задумываясь о том, что делает. Времени оставалось все меньше — Женя понимала это и жила, как безнадежно больной человек, знающий о скорой смерти: безропотно, безвольно переходя из одного ей отпущенного мгновения в другое, быть может, последнее.

Ясным сентябрьским вечером она ехала с дачи. Приозерская электричка была полупустой. Сев у окна, Женя вытянула ноги и прикрыла глаза. Она чувствовала себя совсем больной — слабой, уставшей от жизни.

«Что со мной будет? — думала она. — Вот и я плачу по счетам, а впереди самое страшное. То, что страшнее смерти: неизвестность».

За окном мелькали деревья, поляны, дома — пейзаж, окрашенный осенью в цвета умиротворяющей тихой грусти. Жене хотелось плакать.

Наверно, она задремала, потому что, открыв глаза, увидела, как поезд отъезжает от Орехова. Напротив кто-то сидел. Женя взглянула и остолбенела. Это была Лада!

Полгода Женя слышала ее голос, ее смех, порою ловила на себе взгляд серых глаз. Но вот так, наяву…

Она осторожно разглядывала свою визави. Девушка, примерно ее ровесница, действительно была похожа на Ладу: высокая, худощавая, те же точеные черты лица, те же светлые длинные волосы. И та же жесткость, самоуверенность. Почувствовав Женин взгляд, она приподняла брови в немом вопросе.

— Извините, — пробормотала, опомнившись, Женя. — Вы очень похожи на одну мою знакомую, которую я давно не видела. Вот и смотрю: она или нет. Оказалось, нет.