Глотка - Страуб Питер - Страница 167

Часть восемнадцатая

Царствие небесное

1

Я вернулся к своей нормальной жизни, к жизни, которую я помнил. Работал над книгой, встречался с друзьями, совершал далекие прогулки, благодаря которым заполнялся мои блокнот, читал и много слушал музыку. Я написал и отправил письмо, о котором так много думал, без особой надежды на ответ. Я отсутствовал так недолго, что это заметила только проницательная Мэгги Ла. А Винх и Майкл Пул заметили только, что ко мне вернулись мои прежние привычки, возвещавшие мир и стабильность, что я больше не брожу по ночам по квартире из угла в угол.

– Ты был в темном месте, – сказала догадливая Мэгги. – И узнал там что-то очень важное для себя.

Да, сказал я, ты права, так все и было. И Мэгги крепко обняла мен, прежде чем оставить наедине с книгой.

В «Нью-Йорк таймс» появлялись время от времени новости о делах в Миллхейвене. Фотография сержанта Майкла Хогана появилась сначала на странице А6, но через два дня переместилась на А2. На следующий день на А2 напечатали еще одну статью, а потом Хоган примерно на неделю занял место на первой странице. Том Пасмор присылал мне номера «Леджер», в которых Джеффри Боу и другие миллхейвенские репортеры излагали все гораздо более подробно, чем в «Нью-Йорк таймс». Как только стали ясны масштабы преступлений Хогана, Росс Маккендлесс и несколько других полицейских подали в отставку. Мерлина Уотерфорда вытеснили из городской ратуши, и его сменил либеральный демократ норвежского происхождения, у которого были удивительно хорошие отношения с афро-американской общиной. Думаю, потому, что он не болтал так много глупостей, как предыдущий мэр.

Некоторые наименее красочные страницы дневников Майкла Хогана были напечатаны сначала в «Леджер», а потом и в «Таймс». Потом дошло и до публикации более зловещих мест. «Пипл», «Таймс» и «Ньюсуик» печатали длинные статьи о Миллхейвене и Хогане, Хогане и Уолтере Драгонетте, Хогане и Уильяме Дэмроке. ФБР официально объявила, что Хоган убил пятьдесят трех мужчин и женщин в Пенсаколе, Флорида, где был известен под именем Феликс Харт, Аллертоне, Огайо, где действовал как Леонард «Ленни» Валентайн, и наконец в Миллхейвене. Появлялись даже небольшие, тщательно обдуманные статейки о его деятельности под именем Франклина Бачелора.

Демонстранты снова осаждали Армори-плейс, по Иллинойс-авеню шли марши, фотографии жертв Хогана заполняли страницы газет и журналов. Из камеры, где он сидел в ожидании суда, Уолтер Драгонетт сообщил журналистам, что по его представлениям сержант Хоган всегда был истинным джентльменом и что для него настало время исцеления.

После долгих юридических препирательств восемнадцать человек были освобождены из тюрем, где они отбывали пожизненные заключения. Двух ни в чем неповинных людей во Флориде успели, к сожалению, расстрелять. Все восемнадцать освобожденных, а также семьи" двоих казненных возбудили против полиции иски.

В сентябре некий издательский концерн объявил, что намерен выпустить книгу под названием «Признания Майкла Хогана», доход от продажи которой пойдет семьям невинных жертв.

В октябре я закончил первый черновик «Царствия небесного», огляделся и увидел, что солнце по-прежнему освещает улицы Сохо. Температура держится около восьмидесяти по Фаренгейту, а юные биржевые маклеры, сидящие по выходным в ресторанах и кафе, все больше походят на Джимбо, каким я видел его по телевизору в последний день своего пребывания в Миллхейвене. Папаша пришел домой с ужасными новостями о задержке зарплаты. Некоторые молодые люди в нарочито повседневной одежде носили трехдневную щетину и курили, передавая друг другу, «Кэмел» без фильтра. Я начал переписывать и редактировать «Царствие небесное», и к началу декабря, когда я закончил книгу, передал ее своему агенту и издателю и раздал копии друзьям, температура снизилась уже до сорока градусов.

Неделю спустя я обедал в «Шантерле» с Энн Фолджер, моим редактором. В Анне нет ничего богемного. Это строгая блондинка тридцати с лишним лет, приятный собеседник и отличный редактор. Она высказала весьма полезные идеи о том, как улучшить некоторые части книги – работа должна была занять не больше двух дней.

Довольный нашим разговором и как никогда увлеченный Энн Фолджер, я вернулся домой, достал из чулана спрятанную там мою личную копию «признаний Майкла Хогана» – посылку, отправленную на мое имя Томом Пасмором, которую я так и не открыл. Теперь я отнес ее вниз и выбросил в мусорный бак «Сайгона». А потом вернулся к себе, чтобы окончательно завершить работу над книгой.

2

На следующий день была суббота, а декабрь по-прежнему норовил притвориться серединой октября. Я встал довольно поздно и надел пиджак, чтобы выйти позавтракать в городе и прогуляться, прежде чем снова сесть за правку книги. В Сохо обычно не так торопятся начать встречать Рождество, как в Манхэттене, но все же я увидел несколько Санта-Клаусов и наряженных деревьев, присыпанных фальшивым снегом, в витринах универмагов, а из динамиков в кафе, где я пил кофе, лилась медленная приятная музыка, в которой я вскоре узнал «Рождественский концерт» Корелли. И только тут я понял, что сижу в том же кафе, где побывал перед тем, как увидел Аллена Стоуна, вылезающего из машины. Казалось, что это было несколько лет – а не месяцев – назад – я вспомнил те дни, когда писал по двадцать страниц за ночь. Всего я написал таким образом триста страниц, и вдруг обнаружил, что скучаю по тому волшебному экстатическому состоянию. Чтобы обрести его вновь, если только его можно обрести, не пережив все то, что я пережил тогда, я должен был написать новую книгу.

Когда я поднялся наверх и едва успел вставить ключ в замочную скважину, раздался телефонный звонок. Я открыл дверь и кинулся к телефону, сбрасывая на ходу пиджак. Но автоответчик включился раньше, чем я успел добежать до стола, и я услышал голос Тома Пасмора.

– Привет, это я – Ниро Вульф с Истерн Шор-драйв, у меня есть для тебя кое-какие новости, поэтому...

Я схватил трубку.

– Я здесь. Привет. Что же это за новости? Новые потрясения в Миллхейвене?

– Ну, вообще-то у нас тут уже три дня валит снег. И температура восемнадцать ниже нуля. Как твоя книга?

– Она закончена, – ответил я. – Почему бы тебе не приехать сюда и не помочь мне отметить это событие?

– Может быть, я так и сделаю. Если этот снегопад когда-нибудь прекратится, я мог бы прилететь на праздники. Ты действительно этого хотел?

– Да, конечно, выбирайся из своей ледяной коробки и проведи недельку в солнечном Нью-Йорке. Я буду очень рад тебя видеть, – я сделал паузу, но Том ничего не говорил, и я почувствовал дрожь нетерпения. – Волнения ведь уже улеглись, не так ли?

– Определенно, – сказал Том. – Если не считать карьеры Изабель Арчер – через пару недель она переезжает работать в Нью-Йорк.

– Но ведь это не те новости, которые ты хотел мне сообщить?

– Нет. Новости касаются Джона Рэнсома.

Я ждал.

– Я услышал об этом по радио сегодня утром, – сказал Том. – Я обычно слушаю новости, прежде чем лечь в постель. Вчера около двух часов ночи Джон погиб в автомобильной катастрофе. Как раз был сильный снегопад, а он ехал один по шоссе восток-запад и врезался в заграждение. Сначала думали, что несчастный случай, но в его крови обнаружили дозу алкоголя, в три раза превышающую норму.

– Это все равно мог быть несчастный случай, – сказал я, ясно видя перед собой Джона, сжимающего в руках руль и зажавшего между ног бутылку трехсотдолларовой гиацинтовой водки. Это был образ бесконечной ночи, почти демонический в своем отчаянии.

– Ты действительно так думаешь? – переспросил Том.

– Нет, – сказал я. – Я думаю, что он убил себя.

– Вот и я тоже, – сказал Том. – Несчастный мерзавец.

Это было бы последним упоминанием о Джоне Рэнсоме, если бы не письмо, которое я нашел в своем почтовом ящике, по иронии судьбы, запрещенной на страницах художественных произведений, хотя ею и полон этот грешный мир, – вечером того же дня.