Девять правил соблазнения - Маклейн Сара - Страница 65

— Вообще-то мне не нужна компания, Бенни.

Гейбриел не промолвил ни слова в ответ, только крадучись обошел кресло и присел на оттоманку, которую она отодвинула в сторону, когда садилась в кресло. В этот момент Калли повернула голову, и у нее перехватило дыхание; она выпрямилась и спустила на пол ноги.

— Что... что вы здесь делаете?

Ралстон наклонился вперед и сказал:

— Я попытался держаться от тебя в стороне. Но я обязательно должен кое-что сказать тебе.

Калли в изумлении покачала головой:

— Если вас застанут здесь... Бенедикт в соседней комнате! Как вы сюда попали?

— Твой брат впустил меня. Он знает, что я здесь. И боюсь, императрица, он на моей стороне.

— Ты ему все рассказал?

Калли пришла в ужас.

— Именно так. Ты не оставила мне выбора. А теперь, пожалуйста, помолчи и послушай: мне нужно многое тебе сказать.

Калли отрицательно покачала головой, опасаясь, что не устоит перед его потоком соблазнительного красноречия.

— Гейбриел... прошу тебя... не нужно.

— Нет. Теперь ты играешь обеими нашими жизнями, Калли. И я не позволю тебе принимать решение, пока ты не выслушаешь меня и все хорошенько не обдумаешь.

Калли поджала под себя ноги и свернулась в маленький грустный комочек. От этого вида у Гейбриела сжалось сердце.

— Ты меня любишь. Разве ты не чувствуешь, что тебе самой необходимо выслушать то, что я просто не могу не сказать?

Она крепко зажмурилась и застонала в смущении.

— О Господи, пожалуйста, не возвращайся к этому. Поверить не могу, что призналась тебе.

Гейбриел протянул руку и провел пальцем по щеке девушки, затем произнес серьезным ровным тоном:

— Понимаешь, я не позволю тебе взять свои слова обратно.

Калли открыла глаза, и настолько открытым и ясным был ее взгляд, что ему стало трудно дышать.

— Я и не собиралась.

— Хорошо, — сказал Ралстон. — А теперь послушай меня. — Он не знал, с чего начать, и сказал первое, что пришло в голову: — Моя матушка была очень красива — темные волосы, сияющие голубые глаза, тонкие черты лица, как у Джулианы. Она была чуть старше ее, когда покинула нас, сбежала на континент, оставив здесь свою семью и прежнюю жизнь. Мои воспоминания о ней очень расплывчаты, но одно я помню с абсолютной точностью — мой отец был без ума от нее.

Я помню, как тайком вылезал из постели, чтобы подслушать их разговоры, когда был маленьким. В один из таких вечеров я услышал странный шум, доносившийся из кабинета моего отца. Мне стало любопытно, и я крадучись спустился вниз по лестнице. В коридоре было темно, но дверь в кабинет оказалась распахнута.

Он замолчал, и Калли подалась вперед: рассказ маркиза вызвал в ней чувство беспокойства.

— Я заглянул в комнату и увидел изящные очертания фигуры моей матери: она стояла ко мне спиной, строгая и бесчувственная, — такой она всегда была со мной и с Ником. Она стояла в центре комнаты в идеально отглаженном платье светло-лилового цвета, а отец, опустившись на колени, обеими руками обнимал ее ноги и плакал. — Слова теперь давались Ралстону легче, и Калли видела, как затуманились его глаза, когда перед ним вставали образы прошлого. — Звуки, которые я услышал с верхней площадки, были всхлипываниями моего отца. Он упрашивал, умолял ее остаться. Прижав ее холодную бесчувственную руку к своей щеке, он признавался ей в своей неугасимой, вечной любви, говорил, что любит ее больше жизни, больше своих сыновей, больше всего на свете. Он умолял ее остаться, вновь и вновь повторяя слова признания, словно они могли смягчить ее бесстрастные взгляды, изменить ее равнодушие к нему, к сыновьям.

Мать исчезла следующим утром. И в каком-то смысле то же самое произошло и с отцом.

Ралстон помолчал; его мысли витали далеко в событиях двадцатипятилетней давности.

— Той ночью я дал себе две клятвы. Первое — я никогда больше не буду подслушивать. И второе — я никогда не стану жертвой любви. В тот день я начал играть на пианино... это был единственный способ заглушить печаль.

Когда Гейбриел вновь посмотрел на Калли, то увидел, что слезы струятся по ее щекам, и взгляд его тотчас прояснился. Он потянулся к ней и обхватил ладонями ее лицо, смахивая слезинки большими пальцами.

— О, Калли, только не плачь. — Ралстон наклонился и нежно поцеловал ее, и она почувствовала своими губами влажность и теплоту его губ. — Прислонившись лбом к ее лбу, он улыбнулся. — Не стоит плакать из-за меня, императрица.

— Я плачу не из-за тебя, — ответила она, коснувшись рукой его щеки. — Я плачу о том маленьком мальчике, у которого не было шанса поверить в любовь. И о твоем отце, которому, по-видимому, тоже не суждено было ее испытать. Потому что это была одержимость, а не любовь. Любовь не бывает односторонней и эгоистичной. Она щедра, великодушна и меняет жизнь к лучшему. Любовь не разрушает, Гейбриел, создает.

Он задумался над ее словами, над ее страстной верой в то чувство, которого он избегал всю свою сознательную жизнь, и решился сказать правду.

— Я не могу обещать тебе любви, Калли. Та часть меня, которая могла... которая, возможно, могла... слишком долго оставалась закрытой. Но я сделаю абсолютно все, что в моих силах, чтобы стать для тебя добрым и великодушным мужем. Создать тебе ту жизнь, которой ты достойна. И если ты дашь мне этот шанс, то тебе никогда не придется усомниться в том, как много ты для меня значишь.

Он встал с оттоманки, опустился на колени, и Калли не смогла удержаться от сравнения, проведя параллель между этим моментом и той сценой, которая произошла между его родителями.

— Прошу тебя, Калли. Прошу тебя оказать мне большую честь и стать моей женой.

Эти слова были произнесены страстным, берущим за душу шепотом, и Калли не смогла устоять. Как могла она отказать ему после всех его признаний? Как могла она отказать себе?

— Да, — тихо промолвила она, так что он едва смог расслышать.

Ралстон недоверчиво улыбнулся:

— Скажи это еще раз.

— Да, — повторила она, на этот раз тверже и увереннее. — Да, я выйду за тебя замуж.

Калли коснулось дыхание Ралстона, и она почувствовала запах скотча и чего-то более необычного, более мужского, и ее пронзило чувство полного и абсолютного восторга. Это был Ралстон, ее будущий муж, и он заставлял ее ощущать себя такой нежной и податливой, такой живой. Он покрывал поцелуями ее шею, шепча ее имя словно молитву, и поднял ее руки, положив их себе на плечи, и коснулся губами нежной кожи над вырезом платья. Дыхание Калли участилось, когда его сильные руки скользнули по ее телу и он обхватил ее груди своими ладонями жестом полного и абсолютного обладания.

— Это платье, — произнес он, и слова были тягучими и плавными, — оно греховное.

Калли не смогла сдержать улыбки, когда он слегка откинулся назад, наблюдая, как вздымается обтянутая атласом грудь.

— Ты так считаешь?

— Несомненно. Оно создано, чтобы сводить мужчин с ума... чтобы подчеркивать все твои роскошные формы, — он неторопливо провел пальцем под атласным вырезом слегка коснувшись кончика соска, — не выставляя их напоказ. Смотреть на него — такая мука, — добавил он соблазняющим тоном, спуская вырез платья ниже, так что показался один напряженный сосок, подставленный прохладному воздуху и его горячим губам. Он втянул сосок, и Калли изогнулась, прижимаясь к нему, но Ралстон отпустил ее и произнес: — Когда мы поженимся, я накуплю тебе таких платьев всех возможных расцветок.

Калли хихикнула в ответ на его слова, и смех ее сменился сначала вздохом, а затем слабым стоном, когда его губы стали творить чудеса на ее нежной, чувствительной коже. Он продлил это наслаждение достаточно долго, но вскоре опомнился, вспомнив, где они находятся.

— Мне пришло в голову, милая, — сказал Гейбриел, вновь отстраняясь, — что это крайне неподходящее место, чтобы заниматься здесь таким деликатным делом, в то время как все твое семейство находится совсем рядом.

Он встретил ее взгляд, и тягучая страсть в глазах Калли на мгновение захватила его, и, слегка застонав, он вновь обхватил ее губы горячим поцелуем, который на несколько долгих минут лишил их способности мыслить и рассуждать. Когда он вновь отстранился и оба они тяжело дышали, он поправил ей платье, запечатлев на нежной коже груди легкий поцелуй.