Девять правил соблазнения - Маклейн Сара - Страница 45

Когда волна удовольствия окатила Калли, она громко выкрикнула его имя и судорожно вцепилась в плечи. Через несколько долгих секунд она приоткрыла глаза, с трудом обретая осознание места и времени. Ралстон вновь попытался поцеловать ее лоно, но она нашла в себе силы отстраниться.

— Нет... — выдохнула Калли, качая головой и борясь с мощными ощущениями, которые пронизывали ее. — Гейбриел... остановись...

Маркиз поднял голову, напряженно наблюдая за Калли. Она открыла глаза и встретила его взгляд, наполненный страстью, удовлетворением и чем-то еще, что она не смогла опознать. Поднявшись на ноги, он припал к ее губам поцелуем, который больше походил на подтверждение права собственника, чем на ласку. Отпустив Калли, Ралстон хрипло произнес:

— Ты действительно меня хочешь.

Эти слова развеяли дымку поглотившего ее чувства, и Калли моментально ощетинилась. С отчетливой ясностью она поняла значение его слов. Им двигала не страсть, заставившая его заниматься с ней любовью в кабинете и при свете дня, а скорее необходимость самоутверждения и получения еще одного доказательства своего мастерства соблазнителя. Это было всего лишь состязание, в котором она оказалась призом.

Он не хотел ее... конечно, не хотел. Она для него серая мышка.

От этой мысли ее словно пронзило холодком, и она так резко оттолкнула Ралстона, что тот потерял равновесие. Калли встала, кое-как поправила свои юбки и, пошатываясь, пошла к двери.

Ралстон высокомерно поднял брови, его тяжелое дыхание отражалось эхом вокруг них.

— Ты хочешь отказаться от своих слов?

Боль становилась все сильнее, и она уже не могла скрывать ее. Когда она заговорила, ее голос заметно дрожал.

— Нет, не хочу. Я всегда думала о тебе.

Немного помолчав, она добавила:

— Лучше бы я думала о ком-то другом.

С этими словами она повернулась и — черт с ней, с гордостью! — побежала.

Ралстон не двинулся с места, прислушиваясь к затихающим шагам девушки. Спустя минуту хлопнула тяжелая входная дверь, и глухой стук зловещим эхом отозвался в комнате.

Некоторое время спустя Ралстон сидел за фортепьяно, искренне надеясь, что музыка поможет ему изгнать из головы мысль об этой неуправляемой, взбалмошной девице. Он играл, и напряжение, до сих пор не отпускавшее его, извлекало из инструмента совершенно неукротимые звуки. Музыка звучала все быстрее и яростнее, пальцы маркиза буквально летали по клавишам, глаза были закрыты. Ралстон играл и ждал, когда музыка развеет тупую тоску, терзавшую сердце. «Я всегда думала о тебе».

Музыка захватила его, мрачная и отравляющая, обостряя его чувства, Ралстон задержался на клавишах нижнего регистра, вбивая в них свои эмоции. Но эти звуки, мучительные и в то же время страстные, причиняли ему боль, вновь и вновь напоминая о том, с каким страдальческим выражением лица выбежала из его дома Калли.

«Лучше бы я думала о ком-нибудь другом».

Ралстон выругался, но его проклятие утонуло в очередном мощном аккорде. Ее отповедь — такая заслуженная — тем не менее не охладила его желания обладать ею.

Он подвел эту молодую женщину к тому, что она начала осознавать себя, свое тело, свои эмоции. Ралстон понимал, что делает, хотя и чувствовал, что заходит слишком далеко. Но он не мог остановиться, даже если бы и захотел. В тот момент он был слишком возбужден — наверное, так же сильно, как и Калли. Даже если бы сам король вошел в кабинет, Ралстон не смог бы остановиться.

Поняв это, Ралстон испытал некоторое потрясение, и его пальцы замерли над клавишами. Он тряхнул головой, словно пытаясь освободиться от воспоминаний. Что же такое было в этой женщине? В этой заурядной, непритязательной женщине, которую он раньше даже не замечал?

И он ненавидел себя за то, что говорил о ней так.

Нет... Леди Кальпурния Хартуэлл была совершенно непохожа на тех женщин, которых он знал до нее. И именно это безрассудное сочетание невинного любопытства и женственности соблазнило его.

Он хотел ее. Всей душой. Так, как он никогда не хотел ни одной женщины раньше.

Но, конечно же, он не мог обладать ею.

Ник был прав — Калли нужна любовь. Ралстон знал это с самого начала — она не скрывала своей веры в силу чувств и неколебимой убежденности в их существовании. Он перестал играть, задумавшись над тем, каково это — так сильно верить в то, что любовь способна творить добро. Приносить счастье.

Ралстон качнул головой и низко склонился над клавишами. Он никогда не видел этой стороны любви. Он видел только разрушающую душу боль, которую вызывала безответная любовь. В памяти пронеслись воспоминания об отце, не скрывавшем неугасающей любви к жене, которая отказалась от своих обязанностей супруги и матери и ушла, даже не оглянувшись. Дважды.

И о какой вечной любви тут можно говорить?

Ралстон зло выругался. Он мог не соглашаться с Калли в отношении любви, но это не означало, что он мог причинить ей боль.

Он не собирался отрицать, что испытывал огромное удовольствие, держа ее в своих объятиях, но вынужден был признать, что вел себя недопустимо. Эта женщина заслуживала лучшего.

Нужно обязательно вымолить у нее прощение, хотя, честно говоря, сам он нисколько не жалел о своем поведении.

Ралстон продолжал играть, мелодия звучала медленнее, становясь более созерцательной и задумчивой.

Раздался стук в дверь, и Гейбриел перестал играть. У него мелькнула сумасшедшая мысль: а вдруг это Калли?

— Войдите! — чуть громче, чем следовало, произнес он.

Дверь открылась, и он увидел девушку, силуэт которой выделялся на фоне ярко освещенного холла. Свою сестру.

Казалось, его окружали женщины, у которых он должен был просить прощения.

— Входи, Джулиана.

Ралстон встал, взял длинную лучину и от каминного огня зажег свечи в большом напольном канделябре, затем указал сестре на кресло.

— Я и не заметил, что уже стемнело.

— Да, уже довольно поздно, — тихо произнесла Джулиана, села в кресло и подождала, пока он зажжет еще несколько свечей и устроится в кресле напротив. Джулиана открыла было рот, собираясь заговорить, но Гейбриел поднял руку, призывая ее к молчанию.

— Позволь мне перед тобой извиниться. — Джулиана широко раскрыла глаза, и он добавил: — Мне не следовало выходить из себя.

Девушка улыбнулась:

— Похоже, что неспособность держать себя в руках — это наша общая черта, брат.

Гейбриел невесело усмехнулся:

— Похоже, так оно и есть.

Джулиана вздохнула и, расслабившись, поудобнее устроилась в кресле.

— Я пришла, чтобы fare la расе.

Гейбриел вытянул ноги, откинулся на спинку кресла и улыбнулся в ответ на это итальянское выражение.

— Я буду рад восстановить мир.

Она протянула ему большой сверток, завернутый в коричневую бумагу.

— В Италии у нас есть выражение: «Подарок после ссоры — это оливковая ветвь».

Гейбриел взял сверток.

— По-английски это звучит точно так же.

Джулиана улыбнулась:

— Ты не хочешь взглянуть на подарок?

Гейбриел посмотрел на сверток, аккуратно упакованный и перевязанный, и почувствовал, как его охватило любопытство. Когда он в последний раз получал подарок? Подарок от того, кто ничего не рассчитывал получить взамен? Посмотрев на сестру, он увидел на ее лице нетерпение — девушка, безусловно, рассчитывала, что ему понравится то, что скрывается под неброской коричневой упаковкой.

Гейбриел развязал бечевку, которой был перевязан сверток, и снял оберточную бумагу.

Взяв книгу в руки, он сразу понял, насколько вдумчиво был выбран подарок.

— Как ты узнала, что я обожаю Моцарта?

Джулиана улыбнулась:

— Моя спальня тоже находится в этом доме. Не трудно определить твоего любимого композитора.

Он почтительно провел пальцами по кожаной обложке.

— Я начну ее читать сегодня же. — Он встретился с ее серьезным взглядом. — Спасибо, Джулиана.

Девушка застенчиво улыбнулась:

— Не за что. Я рада, что подарок тебе понравился.