Искусство и жизнь - Моррис Уильям - Страница 54

Что касается надежды на продукт труда, то я уже сказал, что природа заставляет нас работать ради него. Нам остается лишь позаботиться, чтобы мы действительно производили нечто полезное, а не работали впустую или по крайней мере не производили ничего такого, чего мы не хотим или чем не полагается пользоваться. Если мы станем заботиться об этом, выражая тем самым нашу волю, то будем тогда людьми, а не машинами.

Надежда на наслаждение самой работой — до чего странной может показаться она некоторым моим читателям — большинству из них! И все же, на мой взгляд, всем живым существам присуще радоваться, когда они применяют свою энергию, и даже звери радуются своей гибкости, быстроте и силе. А человек, создающий какую-то вещь, которая, как он чувствует, будет существовать, потому что он трудится над ней, — желает создать ее, тратит на нее энергию и ума, и души, и тела. Когда он работает, ему помогает память и воображение. Не только его собственные мысли, но и мысли людей, живших в прошлом, направляют его руку, и он творит, будучи частью всего человечества. Работая так, мы будем людьми в полном смысле слова, и наша жизнь будет наполнена счастьем и смыслом.

Итак, достойная работа несет с собой надежду на наслаждение отдыхом, надежду на то удовольствие, с каким мы пользуемся созданием наших рук, и надежду на наслаждение нашим ежедневным творчеством.

Любая другая работа помимо этой — бессмысленна. Трудиться просто для того, чтобы жить, а жить, чтобы трудиться, — это труд рабов.

Поэтому, поскольку теперь у нас есть весы, на которых можно взвешивать работу, совершаемую сейчас в мире, воспользуемся ими. Взвесим, чего стоит эта работа после стольких тысячелетий груда, после стольких обещаний и надежд, исполнение которых все откладывалось, после столь безграничного торжества по поводу успехов цивилизации и завоевания свободы.

Что касается работы, совершаемой в цивилизованном обществе, то легче всего заметить, что распределена она среди разных общественных классов очень неравномерно. Прежде всего, есть люди — и их немало, — которые совсем не работают и даже не делают вид, будто работают. Затем существуют люди — и их очень много, — которые работают довольно усердно, хотя и пользуются при этом многими льготами и досугом. И, наконец, есть люди, работа которых так тяжела, что они поистине только одной работой и заняты. Соответственно их и называют «рабочим классам», проводя тем самым различие между ними, с одной стороны, и средними классами, и богатыми или аристократией — с другой.

Очевидно, такое неравенство тяжело давит на «рабочий» класс и имеет явную тенденцию уничтожить даже его надежду на отдых, а потому ставит его в худшие условия, чем диких зверей. Но это только начало, а еще не конец нашей глупости, превращающей полезную работу в бесполезный труд.

Ибо что касается класса богатых, не занятых никакой работой, то все мы знаем, что потребляют они очень много и в то же время ничего не производят. Поэтому очевидно, что они, как нищие, должны получать содержание за счет тех, кто работает; и потому оказываются для общества просто обузой. В наши дни многие научились это понимать, хотя и не постигли глубже пороков нашей нынешней системы и не составили никакого ясного плана, как освободиться от этой обузы, хотя, возможно, у них и есть смутная надежда, что изменение в системе выборов в палату общин может, словно бы чудом, оказать влияние в этом направлении. Не стоит обольщаться такими надеждами и иллюзиями. К тому же класс аристократии, который некогда рассматривался как самый необходимый государству, численно мал и в наше время не имеет собственной силы, а зависит от поддержки следующего за ним класса — буржуазии. В действительности аристократия состоит либо из наиболее преуспевающих людей этого класса, либо из их ближайших потомков.

Что касается среднего класса, состоящего из коммерсантов, предпринимателей и лиц, имеющих какую-либо профессию, то, как правило, они, по-видимому, работают весьма усердно, и на первый взгляд может показаться, что они помогают обществу, а не обременяют его. Но подавляющее большинство из них хотя и работает, но ничего не производит, а даже когда и производит, как, например, те, кто занят распределением товаров — разумеется, расточительным, — или врачи, или настоящие художники и литераторы, — то потребляет непропорционально должной доле своего труда. Самая же могущественная их часть, состоящая из коммерсантов и предпринимателей, тратит свою жизнь и энергию на междоусобную борьбу за соответствующую долю того богатства, создавать которое для себя они заставляют настоящих рабочих. Остальные почти полностью остаются их прихлебателями, они не работают для общества, но, составляя привилегированную прослойку, являются паразитами собственности — иногда совершенно неприкрыто, как в случае с юристами; иногда же, как то бывает с докторами и людьми других упомянутых профессий, их объявляют полезными, но слишком часто они не приносят никакой пользы, а лишь только поддерживают систему глупости, обмана и деспотии, в которую сами входят. И не надо забывать, что все они, как правило, стремятся к одной цели — не к производству полезных вещей, а к достижению для себя или для своих детей такого положения, при котором им вообще не нужно будет работать. Предел честолюбия и цель всей их жизни — обрести если еще не для самих себя, то по крайней мере для своих детей высокое положение, при котором они станут явным бременем для общества. Каким бы фальшивым достоинством они ни облекали свою работу, им до нее нет никакого дела, за исключением немногих энтузиастов, деятелей науки, искусства или литературы, но если они и не соль земли, то все же — увы! — они по крайней мере соль той злополучной системы, у которой сами оказываются в рабстве и которая на каждом шагу мешает им, расстраивает их планы, а иногда даже и развращает их.

Таким образом, есть и другой класс, на этот раз весьма многочисленный и могущественный, который производит очень немного, но потребляет в громадных размерах, а стало быть, в основном поддерживается, как и нищие, действительными производителями. Тот же класс, который нам остается рассмотреть, производит все, что производится, и поддерживает как себя, так и другие классы, хотя и находится в более унизительном положении — в положении, запомните, вызывающем как умственное, так и физическое вырождение. Но необходимым последствием деспотии и глупости оказывается то, что многие и из этих рабочих — вовсе не производители. Большое число их опять же — просто паразиты собственности, а некоторые из них являются таковыми совершенно открыто, как, например, солдаты, которых содержат в состоянии готовности на суше или на море, чтобы увековечить соперничество и вражду народов или поддержать борьбу внутри наций с одной целью — отнять долю продукции, производимой неоплаченным трудом. Но помимо этого очевидного, лежащего на производителях бремени и едва ли менее явного содержания за их счет домашних слуг имеется целая армия клерков, приказчиков и тому подобных людей, вовлеченных в обслуживание частной войны за богатства, которая составляет, как я уже говорил, истинное занятие состоятельного среднего класса. Это гораздо большая армия рабочих, чем можно было предположить, ибо она включает в себя помимо прочих и всех, кто занят в сфере, — как бы я ее назвал, — конкурентной коммерции или же, если употребить менее почтительное выражение, дутого рекламирования товаров, которое достигло теперь такого уровня, что множество товаров продается гораздо дороже, чем стоит их производство.

Далее идет масса людей, которые заняты производством предметов глупой роскоши, спрос на которые является следствием существования богатых непроизводящих классов, — предметов, о которых люди, ведущие достойную, неразвращенную жизнь, даже и думать не станут. Эти предметы, кто бы ни возражал мне, я раз и навсегда отказываюсь называть благосостоянием: это не благосостояние, а расточительность. Благосостояние — это то, что дает нам природа, и то, что разумный человек может сделать из даров природы для своих разумных потребностей. Солнечный свет, свежий воздух, нетронутый лик земли, пища, одежда и жилье в необходимых размерах и благопристойном виде, накопление знаний всякого рода и способность их распространять, средства свободной связи между людьми; произведения искусства, красота, которую творит человек, когда он более всего человек, более всего погружен в размышления и настроен возвышенно, — все, что доставляет наслаждение людям свободным, благородным и неиспорченным. Вот это и есть благосостояние. Я не могу себе представить ничего, что действительно стоило бы иметь и что не подходило бы под ту или иную из перечисленных рубрик. Но, умоляю вас, подумайте, что производит вся Англия, эта мастерская мира, и разве не приведет вас в недоумение, как и меня, мысль о бездне предметов, которых ни один нормальный человек не мог бы для себя пожелать, но которые наш бесполезный труд производит и... продает?