Искусство и жизнь - Моррис Уильям - Страница 53

Станете ли вы утверждать, что в нашей спокойной стране, в конституционно управляемой Англии, нам не представляется возможности действовать? Если бы мы жили в Германии или Австрии, где у людей рот заткнут кляпом, или в России, где за одно-два слова вас отправят в Сибирь{12} или в тюрьму Петропавловской крепости. Увы, друзья мои! Как же плохо мы чтим мучеников свободы, отказываясь принять горящий факел из рук умирающих! Рассказывают, будто Гёте, услышав, что кто-то собирается в Америку, дабы начать жизнь сызнова, воскликнул: «Америка здесь или нигде!» Так говорю и я: «Россия здесь или нигде!» Мысль, что в Англии правящие классы не боятся свободы слова и поэтому нет нужды в свободном выражении своих мыслей, кажется мне странным парадоксом. Давайте же, наоборот, прорвемся сквозь брешь, которую прорубили для нас доблестные мужи: пятясь назад, мы лишаем смысла их поиски, их страдания, их смерть. Поверьте мне, нам откроется либо все, либо мы не добьемся ничего. Но, быть может, мне скажут, что русский мужик находится в худшем положении, чем наш изнывающий в поту портной-поденщик? Не будем обманывать себя — здесь, как и в России, также существует класс жертв. Меньше ли их у нас? Возможно, но в таком случае, предоставленные самим себе, они более беспомощны и более нуждаются в нашей помощи.

Но каким образом можем им помочь мы, средний класс, мы, капиталисты, и наши приспешники? — Отречением от своего класса и во всех случаях, когда между классами возникнет борьба, объединением своей судьбы с судьбой жертв, то есть тех, кто в лучшем случае обречен на жизнь без образования, без утонченного воспитания, без досуга, без радости и признания, а в худшем — на жизнь куда более жалкую, чем жизнь самых невежественных дикарей, и все это для того, чтобы общество конкурентной коммерции продолжало существовать. Другого пути для вас нет, и этот путь, скажу вам откровенно, в конце концов предоставит нам тьму возможностей для самопожертвования — без необходимости отправляться в Россию. Я уверен, что среди собравшихся здесь есть люди, возмущенные ужасающей анархией коммерческого века. Я предлагаю им вступить на путь отречения от их класса, поддержать пропаганду социализма и вступить в Демократическую федерацию{13}, которую я имею честь представлять перед вами и которая, по-моему, является в нашей стране единственной организацией, выдвигающей программу созидательного социализма.

На мой взгляд, это хорошая возможность для тех, кто возмущен нынешним положением дел и ищет способ отвергнуть его. Но безусловно, воспользовавшись этой возможностью, вы тотчас же обрекаете себя на мученичество, не обретая в настоящем никакой славы. Над вами в крайнем случае станут потешаться и глумиться те, чья насмешка делает только честь порядочному человеку, и я не сомневаюсь, что к вам отнесутся холодно и многие превосходные люди, и далеко не все из них совершенно глупы. Вы рискуете потерять положение, репутацию, деньги и даже друзей. Эти потери, несомненно, покажутся булавочными уколами человеку, всерьез избравшему путь мученичества, о котором я упоминал, но они тем не менее покажут, из чего соткан человек, особенно когда он может ускользнуть от этих уколов, не слыша при этом никаких других упреков в трусости, кроме упреков собственной совести. Я не могу даже гарантировать вам, что вы сможете невредимо ускользнуть от притеснений жестокой власти. Это правда, что сейчас в Англии капиталистическое общество смотрит на социализм с холодной усмешкой. Но не забывайте, что те самые люди, которые разорили Индию, обрекли Ирландию на голод и молчание, подвергли страданиям Египет, теперь свой деспотический нрав проявляют ближе к дому, и совсем недавно это было зловеще продемонстрировано{14}. Таким образом, при любых условиях я могу предложить вам возможности, которые требуют жертв, возможности, которые откроют для вас страну обетованную здесь же, дома, и одарят вас внутренней уверенностью, что вы приносите какую-то пользу делу; и я серьезно призываю тех из вас, кто убежден в справедливости нашего дела, не уклоняться от активного участия в борьбе, которая независимо от того, помогает ли ей кто-либо или остается в стороне, в конце концов несомненно завершится победой.

Полезная работа и бесполезный труд

Заглавие статьи может удивить некоторых моих читателей, показавшись им странным. Большинство людей в наши дни предполагает, что всякая работа полезна, а большинство людей состоятельных — что всякая работа желательна. Большинство людей, будь они состоятельными или нет, верят, что даже если человек выполняет, по-видимому, бесполезную работу, зарабатывая ею себе на жизнь, — он, как говорится, «занят»; а большинство состоятельных людей не скупятся на похвалы и поздравления такому счастливому рабочему, если только он достаточно трудолюбив и отказывает себе во всех удовольствиях и праздниках во имя священного дела труда. Короче говоря, догматом современной морали стало утверждение, что всякий труд хорош сам пе себе. Это удобная мораль тех, кто живет трудом других. Что же касается этих других, трудом которых они живут, то я советую им не принимать эту мораль на веру, но заглянуть поглубже в суть дела.

Давайте прежде всего согласимся, что род человеческий должен либо трудиться, либо погибнуть. Даром природа не дает нам пропитания — мы добываем его тем или иным трудом. Посмотрим же в таком случае, не компенсирует ли она нам этого принуждения трудиться, поскольку в других областях она проявляет заботу, чтобы сделать не только сносным, но даже и приятным тот акт, что необходим для продолжения жизни индивидуума и человеческого рода.

Вы можете не сомневаться, что она поступает именно таким образом и что человеку свойственно, если он не болен, испытывать наслаждение от своей работы, проходящей в определенных условиях. И все же, вопреки упомянутому мною ханжескому восхвалению всякого труда, каким бы он ни был, есть труд, весьма далекий от того, чтобы быть благословением, и он представляет собой проклятие; и я заявляю, что в этом случае как для общества, так и для рабочего было бы лучше, если бы он сложил руки и отказался работать — умер бы либо попал в работный дом или в тюрьму — как вам угодно.

Итак, вы видите, есть два вида работы: одна хорошая, другая — плохая. Одна не так уж далека от благословения, утешения в жизни, другая — просто проклятие, бремя жизни. В чем же тогда различие между ними? Вот в чем: в одной заключена надежда, другая — лишена ее. Выполнять одну работу — достойно, отказываться от другой — также достойно.

В чем же сущность этой надежды, которая, присутствуя в работе, делает последнюю достойной того, чтобы ее выполняли? Надежда эта, на мой взгляд, тройственна — надежда на отдых, надежда на продукт труда, надежда на наслаждение, получаемое от работы, — при условии, что всего этого будет в достатке и хорошего качества. Отдых должен быть достаточно длительным и достаточно приятным, чтобы к нему стремиться. Продукт труда — достаточно хорош, чтобы его стоило иметь тому, кто не глупец и не аскет. Наслаждение — достаточное для всех нас, чтобы ощущать его во время самой работы, причем не просто как привычку, утрату которой мы почувствовали бы так, как нервный человек чувствует потерю безделушки, которую вертит в руках.

Я поставил на первое место надежду на отдых потому, что это самая простая и естественная часть на шей общей надежды. Какое бы наслаждение ни сопровождало работу, она несомненно причиняет и страдание, то возвышенное страдание, которое пробуждает нашу дремлющую энергию и которое похоже на страх животного перед какой-либо переменой, между тем как все у нас довольно благополучно, а компенсацией за это страдание является физический отдых. Работая, мы должны ощущать, что придет время, когда нам не нужно будет работать. Отдых, когда он наступает, должен длиться достаточно долго, чтобы мы могли насладиться им, он должен длиться дольше, чем необходимо для того, чтобы просто восстановить силу, затраченную нами на работу. И это также должен быть физический отдых, и нас ничто не должно тревожить, иначе мы не сможем насладиться им. Но если мы будем располагать таким и только таким отдыхом, то мы не далеко уйдем от зверей.