Роковая ошибка княгини (СИ) - Сахарова Ирина - Страница 35

– Считай меня кем угодно, твоё право, – тихо ответил Гордеев. – Я виноват перед ней, это факт. Но я не хотел для неё такой участи! Я просил развода, я тысячу раз говорил ей, что у нас ничего не получится, а она всё не отступала, надеялась на что-то! Не хотела понимать, что всё кончено. А потом, видимо, поняла, и… – тут он многозначительно замолчал и позволил себе вздохнуть по этому скорбному поводу.

– Хорошо, – Мишель кивнул. – Сделаем вид, что я тебе поверил. Объясни тогда, почему была такая спешка с похоронами и почему ты никому не дал проститься с ней? Марья Петровна, нынешняя кухарка в имении, была её кормилицей и нянькой первые десять лет жизни, уж она-то, на мой взгляд, имела право быть со своей хозяйкой в её последние часы.

– Похороны были в Москве, – уклонился от ответа Иван Кириллович. – Кухарку туда никто бы не повёз, а самой ей добраться было не на чем. С транспортом, знаешь ли, совсем туго стало в военное время. Поезда отменили, а на перекладных – целых суток не хватит. А куда же имение без кухарки на целый день? Да и потом, старуха была в таком состоянии, что я побоялся – не выдержит, сойдёт с ума от горя. Поэтому попросил монахинь из местного монастыря приготовить тело к погребению. Меньше слёз, больше дела.

Волновался о душевном состоянии старой кухарки? Он? Мишель был готов спорить, что до этого момента Иван Кириллович даже не знал, как её зовут! Так что эти благородные доводы прозвучали на редкость нелепо.

– А почему так поспешно? У тебя должна была быть очень веская причина, чтобы поправ все возможные христианские каноны, взять и похоронить её на следующий день!

– Ты, должно быть, не заметил, какая страшная стоит жара?

– А у твоего любимого Воробьёва, должно быть, не нашлось лишней холодильной камеры для своей благодетельницы?! – тем же тоном поинтересовался Мишель. – Он, конечно, редкостное ничтожество, но я сомневаюсь, чтобы пожалел для неё такую сущую мелочь, учитывая то, что это именно ей он обязан своим процветанием!

– Послушай, ты ещё смеешь осуждать меня? Тебя не было здесь, когда это случилось! – надавил на больное Иван Кириллович. – И все заботы легли на мои плечи, после того как твоя бабка свалилась с приступом! Конечно, дорогая дочка, единственная отрада, любимая и ненаглядная – тут всё как раз понятно, но похоронами-то занимался я! И ты не представляешь, как это было непросто! Ты говорил про христианские каноны? Так вот, она сама попрала их, выпив пригоршню таблеток и написав это чёртово письмо! Самоубийц хоронят за оградой, Мишель. Без отпевания. Как собак. И ты не представляешь, каких трудов мне стоило договориться со священником, чтобы всё прошло как подобает!

– Благодарностей на этот счёт ты от меня не дождёшься, – сразу предупредил его Волконский, хмуро сдвинув брови на переносице. – Ты обязан был это сделать, чёрт возьми, она была не чужим для тебя человеком!

– Я и не хочу от тебя благодарности, я лишь хочу, чтобы ты перестал осуждать меня. Что сделано – то сделано. На улице стоит адская жара, и это не самая подходящая погода для похорон. А я хотел, чтобы Юлия была красива. Как и при жизни. И чтобы красивой ушла в последний путь. А не в закрытом гробу, как хоронили твоего деда, когда служанка по нерасторопности распахнула форточку во время августовского зноя. Я хотел, чтобы всё было по-человечески, сынок, но тебе-то, я понимаю, проще думать, что я намеревался поскорее похоронить жену, потому что нашёл ей достойную замену!

О-о, нет, вот так он как раз и не думал. Гораздо охотнее верилось в то, что с похоронами случилась такая спешка, чтобы не успели приехать они с Алексеем или Дружинин. Потому, что там было что-то такое, на что они могли обратить внимание. Следы от пулевых ранений, например.

И чем больше Иван Кириллович старался уверить сына в своих искренних мотивах, тем больше Мишель убеждался в обратном.

– Допустим, я тебе верю, – произнёс он, когда Гордеев замолчал. – И в таком случае у меня к тебе остаётся два последних вопроса.

– Почему на похороны не пришла Катерина, я не знаю, – ответил Гордеев сразу же, и похоже это было динственной правдой, которую он сказал.

Катерина не пришла по собственной инициативе, для Мишеля это не стало неожиданностью. Девушка призналась, что просто не смогла бы вынести этого в одиночку. Про бабушку было заранее известно, что та не сможет пойти – известие о смерти дочери приковало её к кровати на двое суток, доктора едва вернули её с того света, когда она слегла. А больше у бедной Катюши никого не было, ни единого близкого человека или друга, не считая Сергея Авдеева, но он тоже на похоронах Юлии Николаевны не присутствовал.

Что ж, кузину Мишель как раз не винил. Катя была хрупкой и ранимой семнадцатилетней девочкой, рано потерявшей родителей. Юлия Николаевна, удочерив её, заменила ей и отца, и мать, и была для неё единственным светом в окошке – неудивительно, что её смерть стала для Катерины ударом.

Но Мишеля волновало другое:

– Не о Катерине речь. Меня интересует, куда делся матушкин дневник?

В самую точку!

Иван Кириллович едва ли не подскочил на месте, услышав о дневнике. Сигара чуть не выпала из его пальцев, и он, поспешно определив её в пепельницу, сложил руки на груди, чтобы не выдать своего волнения.

– Д-дневник?

«Странно, – подумал Мишель с удивлением, – он его явно не брал. Но куда же он тогда мог деться?»

– Дневник. Тот самый, который мама всегда возила с собой, и хранила обычно на туалетном столике у изголовья кровати. Ты знал бы об этом, если бы уделял ей больше времени.

– Мишель, я не понимаю! – жалобно пробормотал Иван Кириллович. – Там не было никакого дневника! Слуги тщательно прибрались в её комнате, они сказали бы, если нашли что-то подобное.

Ну-ну, усмехнулся Мишель. И подумал, что, при желании, эту его фразу можно было понять двояко. «Тщательно прибирались»? После того, как матушка невинно выпила горсть таблеток и легла на кровать, чтобы уснуть вечным сном?

Или после того, как кто-то расстрелял её из револьвера, разнеся комнату в пух и прах?

– Тогда второй вопрос, – продолжил он, кивнув отцу в знак того, что принимает такой ответ. – Куда исчез Кройтор, и почему его нигде не могут найти?

И ещё раз – в самую точку!

Иван Кириллович заметно побледнел, широкий лоб вмиг покрылся испариной.

– Кройтор? – повторил он, очевидно, взяв за правило переспрашивать.

– Адриан Кройтор, – терпеливо повторил Мишель. – Правая рука моей матери. Тот самый, что занимался отелями и вёл её дела.

– Ах да, отели! – спохватился Гордеев. – Они ведь теперь к тебе переходят по завещанию. Если ты хочешь, я мог бы помочь, и…

– С отелями я разберусь, не волнуйся, – заверил Мишель. – А ты меж тем не ответил на мой вопрос.

– Я… я не… откуда мне знать? – выкрутился-таки Иван Кириллович. – Я за этим румыном не следил и, если хочешь знать моё мнение, он мне никогда не нравился, и я так и понял, зачем твоя мать пригрела у себя на груди этого аспида! Его не было в имении, когда это произошло. Должно быть, узнал о её смерти, понял, что я его при себе ни на секунду не оставлю, взял деньги и сбежал! Как раз в духе его воровской цыганской натуры!

– Ты? А причём здесь ты, если прямой наследник – я? – снова дело попахивало бесконечными гордеевскими интригами, и Мишелю это всё больше не нравилось.

– Тебя не было в городе, и никто не знал, вернёшься ты с войны или нет, – озвучил Иван Кириллович жестокую правду. – В твоё отсутствие все дела переходили либо ко мне, либо к генеральше. Для Кройтора: одно другого хуже, твоя бабка ненавидела его ещё больше, чем я, и уволила бы без выходного пособия, будь он хоть трижды финансовым гением!

– Что ж, версия имеет право на существование, – подытожил Мишель.

Равно как и другая: то, что Кройтора попросту убрали с дороги, потому что он узнал что-то, чего не должен был знать. Он был привязан к Юлии Николаевне, как никто другой, благодарный за то, что однажды она вытащила его из какой-то неприятной истории, когда проездом оказалась в Букареште, и привезла с собой в Москву, вверив ему распоряжаться своими делами. Надо ли говорить, что Адриан до последнего оставался верен ей, и вряд ли когда-нибудь предал.