Роковая ошибка княгини (СИ) - Сахарова Ирина - Страница 34

– Я надеюсь, всё образуется, – подытожил оптимистичный Иван Кириллович. И поднял бокал, наполненный красным вином. – Предлагаю тост!

– За Юлию Николаевну! – ввернула своё слово Александра, подняв свой бокал, пока Гордеев набирал в грудь побольше воздуха, чтобы провозгласить мир во всём мире или что-нибудь не менее пафосное.

В воздухе повисла напряжённая тишина. Иван Кириллович посмотрел на неё с такой ненавистью, что смог бы посоревноваться в этом с сыном, а она лишь пожала плечами в ответ, стараясь игнорировать также горящий неодобрением взгляд матери.

«Ох, и достанется же мне за своеволие!» – подумалось ей.

– Хороший тост, – голос Мишеля, прозвучавший как-то отчуждённо, заставил её на время забыть о своём грядущем наказании. А ещё ей показалось это удивительным – Саша готова была спорить, что Волконский из одного лишь принципа будет говорить и делать всё наперекор ей, и уж точно никогда с нею не согласится, а вот, поди ж ты, опять он её удивил!

Они выпили, не чокаясь: Мишель до дна, Александра лишь немного пригубив. Остальные были вынуждены последовать их примеру, при этом Ксения всячески старалась выразить своё недовольство, хотя, казалось бы, отчего ей не желать помянуть свою бывшую будущую свекровь? Но ведь это было с подачи Александры, которую она теперь уже не просто презирала, а ненавидела лютой ненавистью! И, прежде чем успел закончиться обед, она уже придумала свой план мести – на её взгляд слишком простой, но в простоте своей поистине гениальный.

Поднимаясь из-за стола, Ксения будто случайно задела бокал локтем, опрокинув его прямо на платье Александры. Хрустальный звон разбитых осколков, тысяча извинений и безнадёжно испорченная юбка. А ещё холодный, неприятный взгляд янтарно-карих глаз, посланный Ксении вместо тысячи нелицеприятных слов, которые Саша хотела сказать. Но этот взгляд барышню Митрофанову ничуть не испугал.

– Бог мой, прости меня, милая, я такая неловкая! – неустанно твердила она, пытаясь салфеткой промокнуть пятно, но этим платью было уже не помочь. – Ах, ну как же так могло получиться? О-о, позволь мне искупить свою вину! Я пришлю тебе целый чемодан своих старых платьев! Они вышли из моды, и я их больше не ношу, а тебе сгодятся в самый раз!

«Вот бы сейчас вцепиться тебе в волосы, дрянь, чтобы навсегда отбить у тебя охоту оскорблять меня!» – кровожадно помечтала Александра, а вслух сказала:

– Да что вы, Ксения Андреевна, ваши платья ни за что не сойдутся у меня на груди, даже при большом желании! Да и бёдра мои будут пошире, так что, придётся вам купить мне новый наряд!

«И всё-таки три-два», – подумал Мишель и невольно рассмеялся. Правда, потом, поймав на себе возмущённый взгляд Ксении, тотчас же вернул своему лицу серьёзное выражение, но лукавый блеск в глазах его выдавал. Но, уж извините, он никак не мог сдержаться! Эта Александра на удивление мастерски умела ставить на место зазнавшихся собеседников, пусть и таких, как Ксения. Тем более, она была кругом права – на фоне её женственной фигуры, с радующими мужской глаз округлостями, Ксения казалась плоской худышкой, и сама не могла этого не понимать.

– Непременно так и сделаю, – сквозь зубы произнесла обиженная барышня Митрофанова и быстрым шагом направилась к выходу, подхватив юбки. Александра последовала за ней, но – медленно, плавно, с видом королевы и высоко поднятой головой.

А у дверей ещё остановилась и, придерживая рукой мокрое платье, сделала реверанс, на прощанье улыбнувшись Мишелю, как обычно, с вызовом.

– Ваше величество!

Он кивнул ей и, когда за ней закрылась дверь, перевёл взгляд на Катерину.

– Ступай, догони Ксению, и подождите меня на улице, – велел он сестре. – Я не задержусь.

Девушка послушно кивнула и вышла вслед за Митрофановой. Мишель остался наедине с отцом и его благоверной и для начала позволил себе ещё раз внимательно осмотреть её, словно не насмотрелся за обедом. Они сидели друг напротив друга в течение всей трапезы, и с самого начала и до конца он ловил на себе её жадные взгляды, которые его порядком раздражали.

И пускай Мишель к подобному вниманию от женщин привык, но будущей жене Ивана Кирилловича не следовало так жадно пожирать глазами его же родного сына. Но что взять с такой, как она?

Даже сейчас, стоя рука об руку с Гордеевым, Алёна продолжала алчно изучать Мишеля с ног до головы, боясь упустить какую-нибудь деталь, а когда он перехватил её взгляд – и вовсе кокетливо улыбнулась.

«Что, серьёзно?» – ужаснулся Мишель и с осуждением покачал головой.

Какой кошмар.

Да и потом, она не была в его вкусе, так что чары свои могла приберечь для Гордеева, и не растрачивать почём зря.

– Надо поговорить, – сказал Мишель отцу. И добавил многозначительно: – Наедине.

– Да, конечно, – согласился послушный Гордеев, кивком приглашая сына к выходу. – Алёна, милая, извини нас.

– Я пойду посмотрю, как там Саша, – тоненьким, послушным голоском произнесла эта обворожительная фея, не забыв послать томный взгляд из-под полуопущенных ресниц – правда, почему-то опять Мишелю, а не своему благоверному.

Какой кошмар, в который раз подумал Волконский и вслед за отцом вышел в коридор, а оттуда проследовал за ним вглубь квартиры, туда, где располагался отцовский кабинет. Там сейчас сидел Семён, но при появлении хозяев поспешил откланяться. Проходя мимо Мишеля, он поднял на него многозначительный взгляд. Волконский мимолётно улыбнулся, а затем подошёл к отцовскому столу и остановился напротив кресла, куда уселся Иван Кириллович.

Сытый, довольный и беспечный, он достал сигару из ящика стола, отрезал кончик, и с превеликим наслаждением затянулся. Потом опомнился и кивнул Мишелю на почти полную коробку.

– Не желаешь ли?

– Я не курю.

– Странно. А я думал, в окопах волей-неволей закуришь! – произнёс он, с любопытством поглядывая на сына.

– Как-нибудь на досуге мы с тобой непременно об этом поговорим, – пообещал ему Мишель. – Но только после того, как я перестану тебя ненавидеть. А теперь кончай этот фарс и расскажи, что случилось, отец.

– Ты о чём? – Иван Кириллович сделал вид, что не понял, и вдохнул полной грудью ароматный дым. Сигары были дорогие, стоили целое состояние, и были его роковой страстью, помимо красивых женщин и хорошего вина.

– Ах, ну конечно! О чём же это я? Может, о твоей политике в министерстве? О твоих последних законопроектах? Или о нескольких миллионах, переведённых почему-то на твой заграничный счёт?

– Ты и об этом знаешь? Семён доложил, или генеральша? Так вот, я сделал это на случай непредвиденной ситуации… в стране неспокойно, знаешь ли. Подстраховка не помешает, если начнётся революция и нам придётся бежать из страны.

– Это всё, конечно, очень умно и хитро, но меня в данный момент больше волнует убийство моей матери, – резко оборвал его увещевания Мишель.

– Самоубийство твоей матери, ты хотел сказать? – уточнил Гордеев, ничуть не задетый такой постановкой вопроса.

– Что там на самом деле произошло, отец? – устало спросил Мишель, которому надоели эти бесконечные попытки Ивана Кирилловича уклониться от прямого ответа. – И я прошу тебя, не увиливай и не ври мне. Скажи как есть. Всем будет проще и легче, если ты скажешь мне правду.

Гордеев в ответ на это лишь кивнул и достал из ящика сложенную пополам бумагу, которую вручил сыну. Мишель взял её, развернул и бегло просмотрел.

«Не суди меня, Ваня. Я ухожу, и ты сам знаешь, почему. Я не могу больше терпеть твоего бессердечия, ты совсем не замечаешь меня! Мне тяжело решиться на этот шаг, но так будет лучше для всех. Я терпела столько времени только из-за Мишеньки, но он уже большой мальчик, и сможет понять меня, если только захочет. Больше так продолжаться не может. Я люблю тебя, Ваня. Прости за всё.

Твоя Юлия»

Почерк её, бесспорно. И манера написания, порывистая, резкая, тоже её. Если это и подделка, то на удивление мастерская, подумал Мишель и поднял взгляд на отца.

– Я уже говорил тебе, какое ты ничтожество? – на всякий случай полюбопытствовал он.