Игра ангела - Сафон Карлос Руис - Страница 55

— Расскажите, Мартин, что вы сейчас пишете?

— Трудно объяснить. Книгу на заказ.

— Роман?

— Не совсем. Я даже не знаю, к какому жанру ее отнести.

— Важно, что вы работаете. Я всегда говорил, что праздность ослабляет дух. Необходимо, чтобы голова была непрерывно занята. А если головы нет, то хотя бы руки.

— Но случается, что работы становится чрезмерно много, сеньор Семпере. Может, вам немного отдохнуть, развеяться? Сколько лет вы несете здесь бессменную вахту?

Семпере оглянулся вокруг.

— Тут вся моя жизнь, Мартин. Куда мне идти? На скамейку на солнышке в парке кормить голубей и жаловаться на ревматизм? Я умру минут через десять. Мое место здесь. И сын пока еще не готов принять бразды правления, хотя думает иначе.

— Но он прекрасно работает. И он хороший человек.

— Слишком хороший, между нами. Иногда я смотрю на него и думаю, что с ним станется после моей смерти. Как он справится…

— Все родители беспокоятся об этом, сеньор Семпере.

— И ваш отец тоже? Простите, я не хотел…

— Ничего. У отца хватало собственных забот, чтобы взваливать на себя еще и хлопоты, которые я доставлял ему. Уверен, ваш сын крепче стоит на ногах, чем вам кажется.

Семпере с сомнением поглядел на меня.

— Знаете, чего, по моему мнению, ему не хватает?

— Хитрости?

— Женщины.

— Он не останется без невесты, учитывая, сколько пташек вьется у витрины, чтобы полюбоваться на него.

— Я говорю о настоящей женщине из той породы, что делает человека таким, каким он должен быть.

— Он молод. Пусть поразвлекается годик-другой.

— Это мне нравится! Если бы он еще развлекался. Я в его возрасте, если бы вокруг толпилось столько девушек, грешил бы, как кардинал.

— Зубов не стало, тогда и орехов принесли.

— Вот чего ему не хватает — зубов. И желания кусаться.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. У меня возникло подозрение, что букиниста осенила какая-то мысль.

— Пожалуй, вы могли бы ему помочь…

— Я?

— Вы светский человек, Мартин. И нечего гримасничать. Уверен, если вы постараетесь, то найдете славную девушку для моего сына. Хорошенькое личико будет при ней, а остальное вы ей объясните.

Я лишился дара речи.

— Разве вы не хотели мне помочь? — удивился букинист. — Вот те на!

— Но я говорил о деньгах.

— А я — о моем сыне и о будущем этого дома. О смысле моей жизни.

Я вздохнул. Семпере взял меня за руку и сжал ее с той небольшой силой, что у него оставалась.

— Обещайте, что не дадите мне покинуть этот мир, не увидев сына, женатого на достойной женщине, такой, ради которой стоит умереть. Женщине, которая подарит мне внука.

— Если бы я знал, то зашел бы перекусить в кафе «Навидадес».

Семпере усмехнулся:

— Порой я думаю, что вы должны были бы быть моим сыном, Мартин.

Я посмотрел на букиниста, выглядевшего сегодня особенно старым и немощным — слабая тень сильного и внушительного мужчины, обитавшего по моим детским воспоминаниям в этом доме, и почувствовал, что почва уходит у меня из-под ног. Я шагнул к нему и, повинуясь безотчетному порыву, сделал то, чего не делал никогда за годы нашего знакомства. Я поцеловал его в лоб, испещренный старческими пятнами и осененный четырьмя седыми волосинами.

— Обещаете?

— Обещаю, — сказал я и направился к выходу.

20

Контора адвоката Валеры занимала мансарду в экстравагантном доме в стиле модерн, уместившемся под номером 442 на бульваре Диагональ буквально в шаге от пересечения с бульваром Грасия. Особняк, за неимением иных сравнений, походил на помесь башенных часов с пиратским кораблем, декорированную колоссальными окнами и зеленой мансардной крышей. В любом другом уголке мира этот образчик барочно-византийского великолепия объявили бы одним из семи чудес света или же дьявольским порождением больного ума художника, одержимого бесами. В квартале Энсанче в Барселоне, где подобные сооружения произрастали повсюду подобно клеверу после дождя, он вызывал лишь легкое недоумение.

Я ступил в холл, где обнаружил лифт, который показался мне творением огромного паука, который плетет не паутину, а соборы. Швейцар открыл передо мной кабину и замуровал в странной капсуле, которая начала подниматься вверх вдоль центральной лестничной клетки. Сурового вида секретарша открыла мне дубовую резную дверь и предложила войти. Я назвался и предупредил, что не договаривался заранее о встрече и меня привело в контору дело, связанное с куплей-продажей недвижимости в квартале Рибера. В ее невозмутимом взгляде промелькнуло какое-то странное выражение.

— Дом с башней? — спросила секретарша.

Я подтвердил. Секретарша проводила меня к кабинету, где в тот момент никого не было, и жестом пригласила пройти. Я сообразил, что помещение не являлось официальным залом ожидания.

— Пожалуйста, подождите минуту, сеньор Мартин. Я сообщу адвокату о вашем визите.

Следующие сорок пять минут я провел в кабинете в окружении шкафов, заполненных фолиантами размером с надгробную плиту и надписями на корешках типа: «1888–1889, Б. К. А. Часть первая. Раздел второй». Они пробуждали неодолимую тягу к чтению. Из широкого окна кабинета, выходившего на бульвар Диагональ, открывалась панорама города. Обстановка источала непередаваемый аромат благородной старины, настоянный на деньгах. Ковры и массивные кресла, обитые кожей, воссоздавали атмосферу британского клуба. Я попытался приподнять один из светильников, возвышавшихся на письменном столе, и прикинул, что он весит килограммов тридцать, не меньше. Большой масляный портрет, висевший над камином для солидности, навязывал самодовольное и довлеющее присутствие никого иного, как незабвенного дона Сопонсио Валеры-и-Меначо собственной персоной. Легендарного стряпчего украшали бакенбарды и усы, напоминавшие гриву стареющего льва, а его глаза, сверкавшие сталью, властвовали с того света над всем, что находилось в кабинете, неумолимо, как смертный приговор.

— Его уста немы, но если долго смотреть на портрет, то кажется, будто он вот-вот заговорит, — произнес голос у меня за спиной.

Я не слышал, как он вошел. Себастиан Валера двигался крадучись. Создавалось впечатление, что он большую часть жизни пытался осторожно выбраться из тени своего отца, а теперь, в пятьдесят с лишним лет, уже устал от бесплодных попыток. У него был умный проницательный взгляд, в котором таилось особое выражение, свойственное лишь принцессам крови и очень дорогим адвокатам. Он протянул руку, и я пожал ее.

— Сожалею, что заставил ждать, но я не ожидал вашего визита, — промолвил он, указывая на кресло.

— Напротив. Я признателен, что вы любезно меня приняли.

Валера улыбнулся, как улыбается тот, кто точно знает, сколько стоит каждая минута, и не упускает ни одной.

— Моя секретарша сказала, что вас зовут Давид Мартин. Писатель Давид Мартин?

Должно быть, помимо воли у меня на лице отразилось изумление.

— В моей семье всегда много читали, — пояснил он. — Чем могу быть полезен?

— Я хотел проконсультироваться с вами по поводу купли-продажи особняка, расположенного на…

— Дома с башней? — перебил адвокат, сама учтивость.

— Да.

— Вы знаете этот дом? — спросил он.

— Я в нем живу.

Валера пристально посмотрел на меня, сохраняя вежливую улыбку, а затем выпрямился на стуле, приняв вид настороженный и неприступный.

— Вы нынешний владелец собственности?

— В действительности я арендую особняк.

— И что вы хотели бы узнать, сеньор Мартин?

— Если возможно, я хотел бы уточнить, при каких обстоятельствах недвижимость перешла к Испано-колониальному банку, и получить какие-нибудь сведения о прежнем владельце.

— Дон Диего Марласка, — пробормотал адвокат. — Могу я спросить о причине вашего интереса?

— Казуистика. Недавно, при переделке дома, я нашел ряд вещей, по-видимому, принадлежавших ему.

Адвокат нахмурился.

— Вещи?