Маг-менестрель - Сташеф (Сташефф) Кристофер Зухер - Страница 108

Дружно вскричав, придворные бросились на приспешников канцлера, а те развернулись и стали биться с ними...

Но тут от входа послышался безумный, леденящий кровь вой, и в тронный зал вбежал мантикор, чьи иглы стояли дыбом. Зверь обрушился на колдунов. Он хватал их острющими зубами и разбрасывал в стороны. Те, кому еще не досталось от Манни, завизжали от ужаса и попятились. Увы, стали пятиться и ставшие на сторону друзей придворные.

И вот шум, стоящий в тронном зале, перекрыл боевой клич множества голосов снаружи, и в зал въехала сотня рыцарей. Они начали крошить в куски отвратительных существ и их создателей. Позади рыцарей виднелась фигурка светловолосой фурии. Поверх шлема на ней была тоненькая золотая корона. Она яростно кричала:

— Бейте мерзких врагов, бейте тех, кто угрожал моему любимому! Идите на помощь верховному Магу, Знахарю и Черному Рыцарю!

За ее спиной в дверном проеме возникла громадная башка Стегомана. С десяток колдунов в ужасе закричали и бросились преградить дорогу дракону, размахивая жезлами, но дракон гневно взревел, и колдуны, объятые пламенем, покатились по полу. Невооруженные придворные быстро расступились, а дракон поспешно рванулся к помосту, между тем как в двери следом за ним вломилась добрая сотня воинов, которые принялись расправляться с колдунами.

Чудовище, созданное Ребозо, завидело Стегомана и скакнуло ему навстречу, завывая подобно пожарной сирене. Дракон в ответ зарычал, и пламя схлестнулось с пламенем. А позади них король Бонкорро, которому теперь ничто не мешало, развернулся к канцлеру-предателю и, распевая, стал вить в воздухе руками невидимую сеть. Ребозо встревоженно вскрикнул, воздел посох и начал декламировать стихи, но не успел он их закончить, как на него накинулось рыжеватое пламя, охватило его... Канцлер съежился в агонии, еще миг — позади него возник черный рогатый силуэт, и канцлер превратился в кучку пепла на полу.

В это же мгновение исчез и огнедышащий зверь, оставив в воздухе затихающий вопль. Все колдуны в тронном зале завизжали, как от чудовищной боли, повалились на пол и стали по нему кататься.

Сэр Ги опустил меч и, тяжело дыша, сказал королю:

— Прекрасный удар, ваше величество!

— Но... я тут... ни причем, — задыхаясь, ответил ему Бонкорро, широко раскрытыми глазами глядя на кучку пепла. — Я произносил заклинание, призванное вызвать мучения у предавших меня вельмож! А то пламя, что спалило его, я этого пламени не творил!

— Все равно... — мрачно проговорил сэр Ги. — Как только в зал ворвалось войско королевы, конец был предрешен, и Дьявол наказал своего приспешника за провал.

— Королева Алисанда? — Бонкорро вгляделся в зал и увидел карающего ангела в объятиях верховного мага Мэтью.

Наконец счастливый чародей отстранил от себя любимую жену и посоветовал ей:

— Знаешь, наверное, тебе пора что-то сказать войску, дорогая!

— Верно. А я благодарю ваше величество за помощь. — Король Бонкорро снизу вверх посмотрел на призрак своего отца. Тот в ужасе взирал на последствия кровавой бойни. — Отец, — негромко проговорил Бонкорро, — милосердие к такой погибшей душе — это не мудро.

— Нет, — прошептал призрак, отрицательно качая головой. — Это всегда справедливо, всегда! А король всегда должен поступать справедливо!

Теперь Бонкорро покачал головой.

— Думаю, иногда король должен делать то, что разумно, а не то, что справедливо, — прости меня, отец, на этом свете я призван быть королем, а не святым.

Мэт и король Бонкорро ненадолго задержались в дверях мастерской — просторной комнаты, где при свете, проникавшем в широкие окна с северной стороны, работал скульптор. Мэт отошел от двери, окликнул короля, и они пошли дальше. На ходу Бонкорро негромко проговорил:

— Какая удивительная скорость! А вы говорите, будто бы Аруэтто лишь немножко покритиковал его и дал ему кое-какие советы всего две недели назад?

— Именно немножко, — подтвердил Мэт. — Но этот юноша очень уважает Аруэтто, понимаете?

— Несмотря на то что наш ученый утверждает, что он не скульптор?

— Нет, именно потому, что он утверждает, что он не скульптор! Но он утверждает между тем, что он знаток скульптуры, а с этим никто не спорит. По крайней мере не спорит дважды, хотя почему — не знаю. То ли молодежь слишком сильно поражают приводимые Аруэтто аргументы, то ли им просто неохота высиживать лишний час и выслушивать очередную лекцию относительно достоинства той или иной статуи или картины, трудно сказать.

Около другой двери они тоже остановились, в этой мастерской работали несколько художников, чуть дальше играл струнный квартет, а еще в одной мастерской Мэт и король послушали, как репетируют оперу. Покинув певцов, они пошли дальше, и Мэт сообщил королю:

— Аруэтто надеется, что ему удастся уговорить актеров с рыночной площади разыграть пьесу, которую сочинил один из его студентов. Это будет не так легко — убедить их, что нужно запомнить слова ролей, а не выдумывать на ходу, как они привыкли, но, думаю, ему это удастся.

— Он очень упорный человек, — признал Бонкорро.

— Это верно, — согласился Мэт. — Как тут не быть упорным, когда преподаешь... здесь.

Они остановились у очередной двери. В этой комнате Аруэтто сидел в окружении парней и девушек из хозяйства Эскрибо. Шло серьезнейшее обсуждение какого-то вопроса.

— Но в том, чтобы видеть, что в мире существует мужское и женское начало, столько же смысла, как в том, чтобы видеть, что существует Добро и Зло! — воскликнул Эскрибо.

— Чушь! — возразил ему Лелио. — В мире просто есть Добро и Зло, и недавняя победа нашего учителя — тому подтверждение!

— Этого никто не отрицает, — вступила в спор Берилла. — Вопрос в том, что сильнее, вот и все.

Лелио уставился на нее.

— Ты хочешь сказать, что женское начало может быть сильнее, чем Добро?

— Нет, я только хочу сказать, что оно может существовать внутри Добра! — Берилла обернулась к Аруэтто. — Я права или нет?

— Вероятно, — отвечал Аруэтто. — Если вспомнить дуалистическое учение, распространенное на Дальнем Востоке, которое утверждает, что Добро проистекает от мужчин и женщин, пребывающих в состоянии равновесия, а Зло проистекает от тех, кто это равновесие нарушает.

— Значит, Зло — это отсутствие равновесия, а Добро — равновесие, — дерзко глянула на Аруэтто одна из девушек. — Что-то в этом знакомое. Греки тоже так считали?

Аруэтто кивнул, с трудом сдерживая удовольствие.

— Фламиния, ты, кажется, запомнила цитату!

— Всему своя мера* [34], — произнесла Фламиния, и глаза ее широко раскрылись, словно на нее вдруг снизошло озарение. — Всему мера, в том числе и самой мере!

— Верно, — кивнул Аруэтто. — Ну а теперь скажите мне, может быть какая-то связь между этим и девизом: «Познай себя!»

— Это нечто большее, нежели просто девиз, учитель! — воскликнул один из юношей.

— Согласен. — Глаза Аруэтто загорелись. — Но как ты это понимаешь, Арно?

Арно начал отвечать, а Паскаль вдруг запрокинул голову и широко открыл глаза. Он вскочил и быстрым шагом отправился к стоявшему в углу столику, уселся около него и принялся быстро что-то писать.

— Вот откуда у поэтов берется вдохновение, — прошептал Бонкорро, изумленно качая головой. — Есть вещи, которых мне никогда не понять, верховный Маг!

— Не переживайте, ваше величество. О чем бы они ни толковали, никто из них ничего не смыслит в управлении государством. — Мэт отвернулся и увел Бонкорро подальше от двери. — Знаете, про эту виллу уже прослышали другие ученые и съехались сюда, чтобы участвовать в беседах и преподавать, — всего-то за две недели! Один из них преподает логику, другой — риторику, третий — математику и музыку.

— Странное сочетание.

— Нет, просто он пифагорец до мозга костей. Я все пытаюсь разговорить его, чтобы он поведал мне воззрения Пифагора на предмет магии, а он все твердит, что этот гений мистики в такую чепуху не верил, что он просто учил, как устроен наш мир и как взаимодействуют его составные части.