Момо (другой перевод) (с илл.) - Энде Михаэль Андреас Гельмут - Страница 47

Момо опять оказалась в огромном зале с длинным столом. Теперь оба похитителя времени гонялись за девочкой вокруг него, но никак не могли ее схватить. Тогда они разделились и побежали в противоположные стороны.

И тут для Момо больше не осталось шанса спастись. Она забилась в угол, со страхом глядя на приближающихся с двух сторон серых господ. Она крепко прижала к себе цветок. На нем оставалось только три вялых лепестка.

Первый преследователь уже протянул руку, чтобы вырвать цветок у девочки, но тут второй оттолкнул его.

— Нет, — закричал он, — это мое! Мое!

Они вцепились друг в друга, и в образовавшейся свалке у одного выпала изо рта сигара. Со страшным воем он закрутился вокруг себя, сделался прозрачным и растворился в ничто. И тут к Момо ринулся последний серый господин. Во рту у него дымился еще изрядный окурок.

— Отдай цветок! — захрипел он, тяжело дыша, но, едва он открыл рот, как и его сигара упала и покатилась по полу.

Серый господин бросился на колени, судорожно пытаясь дотянуться до окурка, но никак не доставал его. Его пепельно-серое лицо повернулось к Момо, он приподнялся на локтях и протянул к девочке дрожащую руку.

— Умоляю, — прошептал он, — умоляю, дитя мое, отдай мне цветок!

Момо все еще стояла, плотно забившись в угол и прижимая цветок к груди. Она совершенно онемела от ужаса и смогла только молча покачать головой.

Последний серый господин медленно закрыл глаза.

— Это хорошо, — пробормотал он, — это… хорошо… что… теперь… все… кончилось…

И с этими словами исчез и он.

Момо растерянно смотрела на то место, где он только что лежал. Но там теперь ползла Кассиопея, на спине у которой светились слова: «Ты откроешь хранилище».

Момо подошла к воротам, дотронулась до них цветком времени, на котором остался один-единственный лепесток, и широко их распахнула.

С исчезновением серых господ пропал и холод, начало теплеть.

Момо широко раскрытыми от удивления глазами рассматривала склад. Здесь, как стеклянные бокалы, выстроенные бесконечными рядами на бесконечных полках, стояло бесчисленное множество цветов времени, и ни один из них не походил на другой — сотни тысяч, миллионы часов жизни!

Становилось все теплее и теплее, как в оранжерее.

А когда с цветка в руках Момо упал последний лепесток, началось что-то наподобие шторма. Тучи цветов времени закружились вокруг нее. Это напоминало теплый весенний ураган, но ураган из огромного количества освобожденного времени.

Момо, как во сне, огляделась по сторонам и увидела на полу Кассиопею, на спине которой светилась надпись:

«Лети домой, маленькая Момо, лети домой».

И это было последнее, что сообщила Кассиопея Момо. Шторм цветочных лепестков усилился до невероятной мощи, он стал таким неудержимым, что подхватил Момо и понес ее, словно она сама превратилась в один из лепестков, все дальше и дальше, прочь из темных подземных переходов, все выше и выше, на поверхность земли, а затем над городом. Она летела над крышами домов и башнями в огромном облаке из цветов, которое все разрасталось и разрасталось. Точно в веселом танце под волшебную музыку, она то плавно опускалась вниз, то поднималась высоко вверх или кружилась вокруг себя в сладостном ощущении воздушной легкости и восторга.

Но вот облако медленно и мягко снизилось, и цветы упали на застывшую землю. И, как снежные хлопья, они начали таять, становясь невидимыми, чтобы вернуться туда, где на самом деле был их дом — в сердца людей.

И в тот же миг опять появилось время, и все снова зашевелилось и пришло в движение. Автомобили ехали, полицейские свистели, голуби летели, а маленькая собачонка у фонаря справляла свою нужду.

А люди даже не заметили, что весь мир в течение часа был неподвижен. Ведь времени с тех пор, как оно остановилось, до нового начала не было вообще. И для людей оно сложилось в один-единственный миг.

Но все же что-то стало не так, как прежде. У людей внезапно появилось бесконечно много времени. Конечно, они очень обрадовались такому факту, но никто даже не догадывался, что в действительности к ним чудесным образом вернулось их собственное, сэкономленное время.

Снова придя в себя, Момо обнаружила, что находится на той самой улочке, на которой она увидела Беппо. И он по-прежнему стоял спиной к ней, опершись на свою метлу и задумчиво глядя вдаль — совсем как раньше. Ему вдруг незачем стало торопиться, и он не мог понять, почему внезапно почувствовал себя таким умиротворенным, спокойным и полным надежд.

«Может быть, — подумал он, — я сэкономил сто тысяч часов и освободил Момо?»

И тут кто-то тронул его за локоть. Он обернулся и увидел перед собой маленькую Момо.

Нет, наверное, таких слов, которыми можно было бы описать радость их встречи. Оба то смеялись, то плакали и, перебивая друг друга, говорили и говорили о всяких пустяках, как говорят люди, опьяненные радостью и счастьем! Они снова и снова обнимались, а прохожие останавливались и радовались, и смеялись, и плакали вместе с ними, потому что никто никуда не спешил. Ведь у всех теперь было много времени!

Наконец Беппо закинул свою метлу на плечо, поскольку в такой день ни о какой работе не могло идти и речи. И они оба, взявшись за руки, пошли через город домой — к старому амфитеатру. У каждого из них столько всего накопилось, чтобы рассказать другому!

А в большом городе можно было увидеть то, чего давно никто не видел: дети играли прямо посреди улицы, а водители останавливались и, радостно улыбаясь, ждали, пока смогут проехать. Некоторые даже выходили из машин, и сами включались в игру. Повсюду стояли оживленно болтающие люди, они делились новостями и просто хорошим настроением. Тот, кто шел на работу, вполне успевал полюбоваться цветами в окне или покормить птиц. И у врачей теперь хватало времени внимательно и терпеливо выслушать каждого пациента. Рабочие могли спокойно и с любовью заниматься своим ремеслом, не думая о том, чтобы за короткий срок сделать как можно больше. Каждый теперь уделял всему столько времени, сколько надо и сколько хотел, ведь времени опять стало более чем достаточно.

Но люди вряд ли догадывались, кого следует благодарить за это, и что в действительности случилось за тот час, который пролетел для них, как миг. Они, наверное, и не поверили бы, если бы им рассказали всю правду. Узнали о ней и поверили только друзья Момо.

Когда маленькая Момо и старый Беппо дошли до амфитеатра, все уже собрались там и ждали их: Гиги-Экскурсовод, Паоло, Массимо, Франко, Мария с младшей сестренкой Деде, Клаудио и все остальные дети. Пришли и Нино с его толстой женой Лилианой и ребенком, и Николо-каменщик и все те, кто раньше бегал к Момо со своими заботами и проблемами. Потом начался праздник, такой веселый и радостный, какой могли устроить себе только друзья Момо, и продолжался он до тех пор, пока на небе не появились древние звезды.

И, когда улеглись объятия, рукопожатия, шумные восторги и смех, все расселись в кружок на поросших травой каменных ступенях амфитеатра. Стало совсем тихо.

Момо вышла в середину этого круга. Она подумала о голосах звезд и цветах времени.

И тогда она запела чистым и ясным голосом.

А в Доме-Нигде — на стуле у изящного столика — сидел Мастер Хора, которого вернувшееся время пробудило от его первого и единственного сна. Он наблюдал в свои всевидящие очки, как веселились Момо и ее друзья. Он был очень бледен и выглядел так, словно только что оправился от тяжелой болезни. Но глаза его сияли радостным блеском.

Тут он почувствовал какое-то прикосновение к ноге. Он снял очки и наклонился. Перед ним стояла черепаха.

— Кассиопея, — нежно сказал он и почесал ей шейку, — вы вдвоем очень хорошо все сделали. Ты должна будешь мне все рассказать, ведь на сей раз я не мог наблюдать за вами.

«Позже», — высветилось на панцире Кассиопеи, и она чихнула.

— Ты не простудилась? — озабоченно спросил Мастер Хора.

«Еще как», — прочитал он ответ Кассиопеи.