Анубис - Хольбайн Вольфганг - Страница 79

С силой приговоренного к смерти Могенс вскочил на ноги. При этом так ударился бедром о край стола, что пошли круги перед глазами. Взвыв от боли, опершись рукой о стол, он в панике похромал дальше, распахнул дверь и вывалился наружу.

Холодный воздух ударил ему в грудь. Он зашатался, в последний момент вспомнил о трех ступеньках, отделявших вход в дом от болотистой площади, и каким-то образом не растянулся во весь рост в трясине, только, суча ногами, в причудливом кульбите приземлился на колени. Повторная боль в бедре взорвалась с новой силой. Он взвыл, на глазах выступили слезы. И все-таки он встал на ноги, отступил на полшага и, стиснув зубы, сел на ступеньку.

Прошло три или четыре минуты, пока боль в ноге отступила. Он дрожал всем телом. Под языком скопилась вязкая слюна. Он удержался от того, чтобы проглотить ее — тогда бы его как пить дать вырвало — наклонился и сплюнул изо всех сил в топь. От этого резкого движения ему снова стало плохо. Следующие пять минут он сидел на лестнице, пережидая, пока его внутренности не перестанут бунтовать.

Тошнота отступила, но медленно, и оставила после себя ощущение слабости во всех членах, что на свой лад было не менее худо. Малейшее движение, даже то, что он поднял руку и вытер холодный пот со лба, стоило ему напряжения всех сил.

И все-таки Могенс был даже рад этой физической немощи, она отвлекала от того панического страха, который выгнал его из дома. Он не знал, на кого сердиться — на Грейвса ли, который своим замечанием вызвал эту жуткую галлюцинацию, или на себя самого, позволившего манипулировать собой, хотя он ясно видел за словами Грейвса его истинные намерения.

Он осторожно вытянул правую ногу. Она болела, а бедро завтра будет сплошным синяком, но в то же время он почувствовал, что ноги смогут держать его. Он медленно поднялся и повернулся к двери. Он не помнил, чтобы захлопывал ее за собой, и все-таки она была закрыта, отчего Могенс поймал себя на чувстве некоего внутреннего облегчения. Автоматически он сделал шаг и снова остановился. Насколько он испытал облегчение, увидев дверь закрытой, настолько ему теперь требовалось мужества, чтобы открыть ее. Крохи, оставшиеся от его аналитического мышления, убеждали его, что это была всего лишь галлюцинация.

Пусть. Но сил снова встретиться с ней лицом к лицу у него не было.

Так что он не мог вернуться в дом. Но и оставаться снаружи тоже не мог. Он спустился с лестницы и сделал несколько шагов в сторону хижины, где раньше обитала Хьямс, а теперь жила мисс Пройслер, потом изменил направление и побрел к палатке посреди площади. Внутренне он ощущал, что и этот выбор является полной капитуляцией, но сейчас ему было все равно. Откровенно говоря, Могенс не мог даже допустить мысли, что видение могло быть чем-то иным, как кошмар, но даже если и было — это не имело никакого значения. Грейвс окончательно пробудил призраков прошлого. И ему не будет покоя, пока он не пройдет весь путь — добровольно ли, или частично заманенный Грейвсом — до конца.

И неважно, каким будет этот конец.

В отличие от прошлой ночи, генератор был выключен, так что, когда Могенс спустился вниз и направился к Грейвсу и Тому, в туннеле царила кромешная тьма. Каким бы жутким ни казался ему стук генератора, сейчас Могенсу его даже не хватало, потому что обступившая тишина угнетала еще больше. И не только полнейшее отсутствие звуков было в ней, нет, в этой тишине крылось что-то другое, чуждое этому месту, какое-то давящее покрывало над «здесь и сейчас», и оно поглощало всякий звук. Казалось, даже шаги не производили ни малейшего шороха. Если бы в конце туннеля не брезжил бледный мерцающий свет, Могенс бы растерял остатки мужества и повернул назад.

К его разочарованию, большая пещера оказалась пуста. Ни Тома, ни Грейвса не было и следа, три больших ящика тоже исчезли. На столе стояла керосиновая лампа, ее свет превращал разбросанные вокруг бумаги, инструменты и фрагменты находок в некую причудливую скульптуру из ломаных линий и теней.

Был и второй источник света, который показал ему дорогу. Могенс не удивился, но ему стало не по себе, когда он обнаружил, что свет идет из прохода к храмовой зале. Единственной причиной, по которой он пошел дальше, было то, что возвращаться стоило бы ему еще большего мужества, чем идти вперед.

Лампочки в проходе с иероглифами тоже не горели, но помещение за ним оказалось достаточно освещено, так что хотя бы не возникала опасность споткнуться или другим образом пораниться о стены. На полдороге он наконец-то услышал голоса. Они, без сомнения, принадлежали Тому и Грейвсу, но в первый момент Могенс не мог их идентифицировать. Странная тишина, встретившая его под землей, все еще присутствовала здесь, но уже не была такой всеобъемлющей, она теперь не могла поглотить все звуки, лишь перекрывала отдельные частоты, так что голос Грейвса звучал странно приглушенно, будто из-под воды.

Могенс отнес это странное впечатление на счет своей нервозности и ускорил шаги, результатом чего стало лишь то, что он не заметил полуоткрытую решетчатую дверь в конце и налетел на нее. Том, стоявший спиной к проходу, вздрогнул и какое-то время выглядел объятым ужасом или, по крайней мере, испугом. Грейвс же, напротив, повернулся к нему подчеркнуто неторопливо и секунд пять с удовлетворением смотрел на него. После чего еще медленнее полез в карман жилета, вытащил часы и открыл крышку. Могенс подумал, что этот утрированный жест был явно излишним. Грейвс определенно знал с точностью до минуты, который теперь час.

И, когда заговорил, обратился он не к нему, а к Тому.

— Я выиграл, Том, — весело сказал он. — Ты должен мне доллар.

— Выиграл? — недоуменно спросил Могенс.

Грейвс с шумом захлопнул крышку своих дорогих карманных часов, звук, многократно преломленный и искаженный, отразится от стен и стал чем-то иным.

— Мы с Томом поспорили, — сказал он. — Он поставил доллар, что ты либо не придешь, либо придешь за полночь. А я поставил двадцать на то, что будешь, самое позднее, в одиннадцать. Ты не спешил. Еще бы восемь минут, и ты бы мне дорого обошелся, Могенс.

— Тебе надо было мне сказать, Том, — упрекнул Могенс. — Чтобы нанести ущерб доктору Грейвсу, я бы даже вытерпел еще десять минут в обществе мисс Пройслер.

— А я и не знал, что ты так ненавидишь меня, Могенс, — вздохнул Грейвс. Он убрал часы обратно. — Скверно, когда подчиненные сговариваются.

— Особенно если у них есть на то причины, — Могенс повернулся к Тому. — Доллар я тебе, разумеется, верну, Том.

Грейвс скривился, а потом без перехода вдруг стал серьезен:

— Я рад, что ты все-таки пришел. Честно сказать, я не был в этом так уж уверен.

Это было ложью. Грейвс ни секунды не сомневался, что он придет. Он знал. Однако Могенс не стал отпускать замечаний. Вместо этого он вошел в помещение и внимательно огляделся.

Как и везде, здесь свет тоже был отключен. Тем не менее Грейвс с Томом установили с полдюжины масляных и керосиновых ламп, довольно ярко освещавших храмовую залу и в то же время придававших ей какой-то иной вид. И Могенс не мог сказать, что ему это нравилось. Теплый свет сгладил все углы и словно размывал контуры предметов, превратив знакомые формы в неведомые. Острые зубы статуй и жуткий клюв Гора что-то утратили от своего грозного облика.

Но произошли и другие перемены. Три ящика-гроба, которых Могенс не увидел на прежнем месте, стояли здесь. Крышки двух были откинуты, а между ними бессмысленная на первый взгляд путаница из канатов, узлов и механических роликов. Могенс проследил взглядом за одним из самых толстых канатов. Он вел через сложную систему подъемных блоков к потолку, где из веревок толщиной с большой палец была подвешена плетеная сеть с крупными ячейками.

— А вы времени зря не теряли, — уважительно сказал он, подавляя при этом раздражение, что стальные крюки были вбиты в украшенный тысячелетними фресками потолок.