Противостояние - Кинг Стивен - Страница 121

Ларри не мог вспомнить, когда избавился от мотоцикла. Не вчера и, возможно, не позавчера (может, все-таки позавчера, но вряд ли), да и какое это имело значение? Он слез с него, включил передачу, открыл дроссель и отпустил сцепление. Мотоцикл вырвался из его дрожащих, больных рук, как дервиш, помчался к обочине и сиганул с насыпи федерального шоссе 9 где-то к востоку от Конкорда. Ларри думал, что город, в котором он убил мотоцикл, звался Госсвиллем, хотя и это не имело особого значения. Главное заключалось в том, что ему такой мотоцикл не годился. Он не мог ехать быстрее пятнадцати миль в час – и даже на такой скорости видел, как его перебрасывает через руль и он разбивает голову об асфальт, или как в слепом повороте врезается в перевернутый грузовик и вместе с мотоциклом вспыхивает факелом. А через какое-то время загоралась гребаная лампочка перегрева двигателя, само собой, загоралась, потому что Ларри почти мог разобрать слово «ТРУС», пропечатанное маленькими буковками на пластмассовой пластинке, под которой горела эта красная лампочка. В свое время он принимал мотоцикл как должное, и поездки на нем доставляли ему наслаждение: ощущение скорости, ветер, обдувающий щеки, мостовая, пролетающая в каких-то шести дюймах под ногами. Да, пока Рита была с ним, пока Рита не превратилась в набитый блевотой рот и пару глаз-щелочек, он наслаждался ездой на мотоцикле.

Итак, он направил мотоцикл с насыпи в заросшую бурьяном лощину, а потом, не без ужаса, подошел к краю и посмотрел на него, словно боялся, что тот поднимется на дорогу и раздавит его. «Ну же, – думал Ларри, – ну же, угомонись, урод». Но мотоцикл еще долго не желал угомониться. Ревел и неистовствовал внизу, заднее колесо бешено вращалось, цепь захватывала прошлогодние листья и выплевывала облака коричневой, пахнущей горечью пыли. Сизый дым вырывался из хромированной выхлопной трубы. Уже тогда с головой у него творилось неладное: он подумал, что в мотоцикле есть что-то сверхъестественное, что мотоцикл сейчас встанет на оба колеса, развернется, поднимется из лощины и расправится с ним… А если сейчас ему и удастся уйти живым, то через какое-то время он оглянется на нарастающий шум мотоциклетного двигателя – и увидит свой мотоцикл, который не захотел угомониться и умереть, как того требовали приличия. Нет, мотоцикл мчался по шоссе на скорости восемьдесят миль в час, а над рулем склонялся этот темный человек, этот твердый орешек, а на заднем сиденье компанию ему составляла Рита Блейк мур в белых шелковых штанах, трепещущих на ветру, с мертвенно-бледным лицом, глазами-щелочками, волосами сухими и мертвыми, как обертка кукурузного початка зимой. Потом наконец мотоцикл стал кашлять, и пыхтеть, и захлебываться, и давать перебои в зажигании, а когда двигатель все-таки заглох, Ларри, глядя на него, опечалился, словно убил какую-то часть себя. Без мотоцикла он не мог организовать серьезное наступление на тишину, а тишина по большому счету доставала его сильнее, чем страх умереть или получить серьезную травму, разбившись на мотоцикле. С тех пор он шел пешком. Миновал несколько небольших городков на шоссе 9, в которых ему попадались магазины, торгующие мотоциклами. В выставочных залах стояли модели с ключом в замке зажигания, однако если он смотрел в витрину слишком долго, то видел себя, лежащего на дороге в луже крови, и яркостью и насыщенностью красок видения эти напоминали жуткие, но завораживающие фильмы ужасов Чарльза Бэнда, в которых люди умирали под колесами больших грузовиков или в их теплых внутренностях росли большие безымянные насекомые, потом вырывавшиеся на волю и улетавшие, оставляя за собой вскрытые животы… И Ларри проходил мимо, бледный и дрожащий, шел дальше, с капельками пота на верхней губе и в височных впадинах.

Он похудел… а почему нет? Шагал дни напролет, каждый день, от восхода до заката. Плохо спал. Ночные кошмары будили его к четырем утра, он зажигал лампу Коулмана[116] и, скрючившись, сидел рядом, дожидаясь рассвета, чтобы сразу двинуться в путь. А потом шагал едва ли не до наступления полной темноты и только тогда разбивал лагерь с торопливостью, достойной беглеца из тюрьмы. Покончив со всеми делами, он долго лежал без сна, как человек, в крови которого циркулируют два грамма кокаина. Ох, детка, его трясло и корежило. Опять же, как и любой кокаинист, он мало ел, но никогда не ощущал голода. Кокаин и ужас не способствуют аппетиту. Ларри не прикасался к кокаину с того давнишнего загула в Калифорнии, но ужас не отпускал его ни на минуту. Он дергался от пронзительного крика птицы в лесу. Подпрыгивал, слыша предсмертный писк какого-то маленького зверька, угодившего в пасть хищника. Миновав этапы стройности и худобы, он превратился в ходячий скелет. И теперь балансировал на тонкой метафорической (или метаболической?) грани, за которой начиналось крайнее истощение. У него отросла борода, торчавшая во все стороны, рыжевато-золотистая, более светлая, чем волосы. Глаза глубоко запали и сверкали из глазниц, словно маленькие затравленные зверьки, попавшиеся в пару поставленных рядом капканов.

– Схожу с ума! – вновь простонал Ларри. Безнадежное отчаяние своего собственного скулежа испугало его. Неужели все зашло так далеко? Когда-то существовал Ларри Андервуд, записавший пластинку, которая успешно раскупалась, мечтавший стать Элтоном Джоном своего времени, ох, други мои, как бы смеялся над этим Джерри Гарсия… а теперь этот парень превратился в полутруп, ползущий по черному покрытию шоссе 9 где-то в юго-восточном Нью-Хэмпшире. Тот, другой Ларри Андервуд не потерпел бы сравнения с этим ползущим бедолагой… с этим…

Он попытался подняться и не смог.

– Ох, как же это нелепо… – Ларри наполовину смеялся, наполовину плакал.

По другую сторону дороги, на холме, расположенном ярдах в двухстах, будто великолепный мираж, поблескивал разросшийся за счет пристроек новоанглийский фермерский дом. С зеленой обшивкой и отделкой, крытый зеленой черепицей. С холма сбегала зеленая лужайка, которая только-только начала зарастать травой. У подножия лужайки тек небольшой ручей. Ларри мог слышать завораживающий звук его веселого журчания. Вдоль ручья извивалась каменная стена, возможно, служившая границей частного владения, а перед ней на одинаковом расстоянии друг от друга нависали огромные тенистые вязы. Ларри решил, что продемонстрирует свое всемирно известное мастерство ползания и просто немного посидит в тени… вот что он сделает. А почувствовав себя чуть лучше на предмет… на предмет жизни вообще… встанет на ноги, спустится к ручью, попьет воды и умоется. Может быть, от него плохо пахнет. Однако кому какое до этого дело? Кто будет нюхать его теперь, когда Риты нет на свете?

«Она до сих пор лежит в той палатке? – пришла ему в голову отвратительная мысль. – И тело ее распухает? Привлекает мух? Становится все больше похожим на черный леденец в туалетной кабинке у Первого проезда? Ну а где ей еще быть? Играть в гольф в Палм-Спрингс вместе с Бобом Хоупом?»

– Боже, это ужасно, – прошептал он и пополз через дорогу. Он чувствовал, что сможет встать, оказавшись в тени, но для этого потребовалось бы слишком много усилий. Тем не менее Ларри потратил часть оставшихся сил, чтобы украдкой глянуть в ту сторону, откуда пришел, и убедиться, что брошенный мотоцикл не переедет его.

В тени было градусов на пятнадцать прохладнее, и Ларри шумно выдохнул от удовольствия и облегчения. Потрогал рукой затылок, почти весь день гревшийся на солнце, и отдернул пальцы, зашипев от боли. Боль от ожога? Помажь ксилокаином. Или другим целительным дерьмом. Уберите этих людей с солнца. Ожог, детка, ожог. Уоттс[117]? Помнишь Уоттс? Еще один привет из прошлого. Все человечество – теперь один большой привет из прошлого, великий «золотой укол»[118].

– Чел, ты болен, – поставил он себе диагноз и привалился головой к шероховатому стволу вяза. Закрыл глаза. Испещренная солнечными бликами тень образовала на внутренней стороне век движущиеся красно-черные узоры. Веселое журчание воды радовало и успокаивало. Через минутку он пойдет к ручью, чтобы попить воды и умыться. Через минутку.