Противостояние - Кинг Стивен - Страница 113

Рука, поднесенная ко рту, и покачивание головы.

Рука, прижатая к шее, и покачивание головы.

Комната осветилась: возникла связь.

– Родные мои! – воскликнул Том, и лицо его вновь ожило. Налитые кровью глаза вспыхнули.

Он поспешил в аптечный магазин мистера Нортона, забыв, что входить в него незаконно. Неговорящий человек выплескивал что-то пахнущее, наподобие бактина[105], на вату, а потом протирал ею лоб.

– Эй, мистер! – Том подбежал к нему. Неговорящий человек не обернулся. Том на мгновение удивился, как такое может быть, потом вспомнил. Похлопал Ника по плечу, и Ник повернулся к нему. – Ты глухонемой, так? Не можешь слышать! Не можешь говорить! Так?

Ник кивнул. И его, конечно же, потрясла реакция Тома. Тот запрыгал и захлопал в ладоши.

– Я додумался! Какой я молодец! Я сам до этого додумался! Какой Том Каллен молодец!

Ник улыбнулся. Он не мог вспомнить, чтобы его физический недостаток когда-либо доставлял кому-то такую радость.

Перед зданием суда располагался небольшой сквер, и его украшала статуя морского пехотинца в форме и при оружии времен Второй мировой войны. На табличке значилось, что монумент поставлен в честь парней из округа Харпер, которые «ПОЖЕРТВОВАЛИ СОБОЙ РАДИ СВОЕЙ СТРАНЫ». В тени этого памятника и сидели Ник Эндрос и Том Каллен, ели андервудовские[106] паштеты «Свиной с пряностями» и «Куриный с пряностями», намазывая на картофельные чипсы. Две перекрещенные полоски пластыря залепляли лоб Ника над левым глазом. Он считывал слова с губ Тома (не без труда, потому что Том говорил и жевал одновременно) и думал о том, что ему чертовски надоело есть консервы. А что бы он съел с удовольствием, так это бифштекс с полноценным гарниром.

С того момента, как они принялись за еду, Том говорил без умолку. Часто повторялся, то и дело вплетал в повествование «Родные мои!» и «Так ведь?». Ник не возражал. До встречи с Томом он не осознавал, как же ему недоставало других людей. В глубине души он даже боялся, что остался один-одинешенек на всей Земле. В какой-то момент ему в голову пришла мысль, что болезнь убила всех, кроме глухонемых. Теперь, думал он, улыбаясь про себя, можно рассмотреть другой вариант: болезнь убила всех, кроме глухонемых и умственно отсталых. Идея эта, столь забавная в два часа пополудни под ярким летним солнцем, вернется к нему ночью – и уже не покажется смешной.

Его интересовало мнение Тома о том, куда подевались все люди. Он уже знал историю о папе Тома, который сбежал с официанткой пару лет тому назад, и о том, что Том работал на ферме Норбатта, и о том, как двумя годами ранее мистер Норбатт решил, что он «достаточно хорошо справляется», чтобы доверить ему топор, и о том, как однажды ночью на Тома набросились «большие парни», Том сражался с ними, пока «они все чуть не умерли, а одного я отправил в больницу с переломанными костями, с пе-ре-ло-ман-ны-ми, вот что сделал Том Каллен». Узнал Ник и о том, как Том нашел мать в доме миссис Блейкли, обе лежали в гостиной мертвые, и Том оттуда ушел. По словам Тома, Иисус не приходил и не забирал тела на небо в присутствии живых. Ник отметил, что Том считал Иисуса Санта-Клаусом наоборот: он утаскивал мертвых через печную трубу наверх, вместо того чтобы приносить подарки вниз. Но Том ничего не сказал о полном отсутствии жителей в городе Мэй, как и о пустынном шоссе, пересекавшем город, по которому никто и ничто не двигалось.

Он надавил руками на грудь Тома, останавливая поток слов.

– Что? – спросил Том.

Ник широким взмахом руки обвел дома в центральной части города. Изобразил удивление, изогнул бровь, наклонил голову набок, почесал затылок. Потом пальцами изобразил шагающие движения и вопросительно посмотрел на Тома.

Увиденное его испугало. Том застыл, лицо превратилось в маску, глаза, мгновением раньше сверкавшие всем тем, что он собирался рассказать, теперь напоминали тусклые синие камушки. Челюсть отвисла, и Ник видел размокшие кусочки картофельных чипсов, прилипшие к языку. Руки плетьми лежали на коленях.

В тревоге Ник потянулся, чтобы коснуться Тома, но тут его тело дернулось. Веки дрогнули, жизнь влилась в глаза, словно вода, наполняющая ведро. Том заулыбался. Чтобы объяснить происходящее с ним, не требовалось пузыря над головой (как в комиксах) со словом «ЭВРИКА!».

– Ты хочешь знать, куда ушли все люди? – воскликнул Том.

Ник энергично кивнул.

– Что ж, думаю, они уехали в Канзас-Сити, – ответил Том. – Родные мои, да. Все всегда говорили о том, чтобы уехать из такого маленького города, как этот. Здесь ничего нет. Никаких развлечений. Даже роликовый каток закрылся. Ничего нет, кроме автокино, а там показывают только всякую ерунду. Моя мама всегда говорит, что люди уходят, но не возвращаются. Как мой отец, он убежал с официанткой из кафе Бумерса, ее звали Ди-Ди Пэкалотт. Вот я и думаю, что всем тут надоело и они одновременно ушли. Вероятно, в Канзас-Сити, родные мои, так ведь? Наверняка туда. Кроме миссис Блейкли и моей мамы. Иисус собирается забрать их наверх на небеса, чтобы качать в вечных объятиях.

И Том продолжил свой монолог.

«Ушли в Канзас-Сити, – подумал Ник. – Что ж, может, и так. Все покинули эту бедную трагическую планету по воле Господа и теперь либо покачиваются в Его объятиях, либо обустраиваются на новом месте в Канзас-Сити».

Он привалился спиной к постаменту, его веки то опускались, то поднимались, и слова Тома превращались в визуальный эквивалент современного стихотворения, без заглавных букв, в стиле Э.Э. Каммингса[107]:

Дурные сны замучили его в прошлую ночь, которую он провел в амбаре, и теперь, на полный желудок, ему больше всего хотелось…

Ник заснул.

Проснувшись и еще не полностью придя в себя, как бывает, когда крепко засыпаешь ясным днем, Ник удивился тому, что вспотел. Сев, он все понял. Часы показывали без четверти пять. Он проспал больше двух с половиной часов, и солнце, переместившись, выглядывало из-за памятника, освещая его. Но этим дело не ограничилось. Том Каллен в порыве заботливости укрыл Ника, чтобы тот не простудился. Двумя одеялами и стеганым покрывалом.

Ник отбросил их в сторону, встал, потянулся. Тома видно не было. Ник направился к выходу на центральную площадь, гадая, что ему делать – и нужно ли что-либо делать – с Томом. Слабоумный парень питался в универсаме «Эй-энд-пи», расположенном в дальнем конце городской площади. Не испытывал ни малейших угрызений совести, когда заходил туда и выбирал съестное по картинкам на баночных этикетках, потому что, по его словам, дверь супермаркета была открыта.

Ник задался вопросом, а как бы поступил Том, если бы дверь заперли, и предположил, что, основательно проголодавшись, он бы забыл про строгие моральные принципы или чуть отодвинул их в сторону. Но что станет с ним, когда еда закончится?

Еще сильнее Ника тревожило другое. Трогательная радость, с которой этот человек его встретил. Да, Том был умственно отсталым, но не настолько, чтобы не чувствовать одиночества. Мать Тома и женщина, которая приходилась ему теткой со стороны отца, умерли. Отец давно сбежал. Работодатель, мистер Норбатт, и все остальные жители Мэя однажды ночью свалили в Канзас-Сити, пока Том спал, оставив его бродить взад-вперед по Главной улице, как неприкаянного призрака. И он начал делать то, чего делать ему не следовало, – скажем, пить виски. Напившись снова, он мог причинить себе вред. А если он причинит себе вред и рядом не окажется человека, который ему поможет, он скорее всего умрет.

Но… глухонемой и умственно отсталый? Сумеют ли они чем-то помочь друг другу? Человек, который не может говорить, и человек, который не может думать. Нет, это несправедливо. Немного думать Том мог, но он не умел читать, и Ник понимал, что вскоре устанет играть в шарады с Томом Калленом. Том – тот не устанет. Родные мои, конечно же, нет.