Суета сует. Бегство из Вампирского Узла - Сомтоу С. П. - Страница 87

И теперь эта ярость клокотала уже в нем самом, сотрясая его тело дробью. Сердце бешено колотилось в груди. Ты умерла, ненавидя меня, думал он. Может быть, мне нужно возненавидеть тебя. Ты считала меня дикарем, дрессированной обезьяной для твоей богатой семьи? И вместе с ненавистью родилось возбуждение... пробуждение...

Пламя

— Ты готов прыгнуть? — спросил его Эйнджел.

Тимми задумался в нерешительности.

— Не знаю. Наверное.

— Две тысячи лет — очень большой срок. Ты хочешь забвения.

— Да, но почему его хочешь ты? Ведь ты даже еще не попробовал всего того, что значит быть вампиром. У тебя впереди еще тысячи лет, пока сострадание не сделается для тебя слишком тяжелым грузом.

Раскаленное море лавы ревело.

— Сбрось с себя этот налет бессмертия, — рассмеялся Эйнджел. — Я знаю, ты можешь.

— Вот так? — спросил Тимми. Его голос дрожал. В конце концов, он всего лишь маленький мальчик, подумал Эйнджел, ребенок. На краю небытия он наконец-то стал тем, кем всегда хотел стать. — Сорвать с себя бессмертие, словно старую кожу, и бросить в бездну? А что, если кто-то ее поймает?

— Непременно поймает. Вулкан может извергнуться в любую минуту. И ты сможешь оказаться в любом мгновении прошлого или будущего. Ты можешь стряхнуть с себя это проклятие на кого-то другого, заново переписав книгу времени так, что в ней уже не будет места ни мне, ни тебе.

— А ты много знаешь. Откуда?

— Я — это ты, или ты уже забыл?

— Тогда пойдем.

Пламя

Ярость придала ему сил. Он где-то читал, что апачи насиловали женщин до тех пор, пока те не умирали, а может быть, он это видел в каком-то фильме. Ненавижу тебя, думал он, ненавижу тебя, мать твою, как же я ненавижу тебя. Я тебя сейчас выебу. Прямо в зад. Она уже не была для него женщиной, которую он так любил... она вообще не была для него женщиной... она стала воплощением всего, что он так ненавидел в жизни... в себе самом... пламя вошло в него, растеклось по венам, его мозг полыхал, его руки были объяты огнем, его пенис был пылающим факелом, и он вонзил в нее этот факел...

Пламя

Стоп, думал Тимми, остановись, Боже, что это, твою мать, с меня сходит кожа, слой за слоем, так быстро, не подхватить, не удержать, она протекает сквозь пальцы, как жидкое пламя, и...

Пламя

— Я видел Раду тридцать лет назад... Мехмет посадил его на кол, — сказал Раду.

— Но ты здесь...

— Нет. Я только тень. Отражение, которое не отражается само.

И Дракула закричал в предсмертном экстазе:

— Значит, я истязал этих людей ни за что! И убил их ни за что!

Пламя

Часть Тимми-Эйнджела, то, что было их общим бессмертием, вырвалась из-под их власти.

Эйнджел обнял Тимми своими темными крыльями.

Знал ли я свою маму? — подумал Тимми. В те мрачные времена, еще до того, как я попал в пещеру Сивиллы, кем я был?

— Слишком поздно, — сказал Эйнджел.

Камни, воздух, бурлящее море огня, хор проклятых душ, все они закричали в голос: попробуй меня. Полюби меня. Прыгни вместе со мной. Умри вместе со мной. Люби меня.

Прямо в пылающую пустоту...

Vanitas!

Было приятно думать о пустоте. Так приятно: броситься в смерть, все еще неся в себе радость жизни.

Пламя

— О, Раду, — рыдал умирающий князь, — неужели у тебя нет для меня ни единого дара, чтобы унять мою боль? Как же я ненавидел Раду, я считал его низким, никчемным, продажным мерзавцем! Как мне хотелось убить его, убивать его снова и снова, с каждым движением кола, который как будто вбивали в меня! Каждый раз — в меня! А теперь ты говоришь, что все, во что я верил, было ложью. Меня обманули...

— Нет, — ответил Раду. — Никто тебя не обманывал. Ты сам хотел обмануться, ты видел лишь то, что хотел видеть. Мир — всего лишь проявление твоих иллюзий; действительность — это всего лишь сон.

— Но почему этот сон должен закончиться именно сейчас, когда мне открываются проблески истины? Ты пришел ко мне в самом конце моей жизни, полной ненависти и злобы, лишь для того, чтобы сказать мне, что все, чего я достиг, — это vanitas? О, Раду, сделай меня духом, таким же, как ты...

Внезапно Раду почувствовал присутствие множества других Раду, которые были как тени в темнеющем воздухе. Откуда они появились? Словно части его самого, что явились из разных мест и времен. Они приближались, эти другие Раду. Их скрывал кроваво-красный туман, клубящийся над океаном мертвых тел. Они умоляли его: Отдай свою силу сейчас, и когда-нибудь в будущем, пусть еще очень нескоро, но ты все же обрящешь покой.

— У меня есть один дар для тебя, — сказал он едва слышно, — и я передам тебе этот дар. Скажи лекарю, пусть снимет повязки с твоих ран, чтобы я мог испить твоей крови...

И он склонился над телом умирающего князя, чтобы подарить ему поцелуй смерти.

— Прости меня, Раду, — прошептал князь, который правил людьми, а вскоре будет править одной лишь тьмой.

— Я люблю тебя, маленький дракон, — сказал Раду.

Пламя

А в это время... совсем в другом времени и пространстве... но в то же мгновение...

Просто мальчик и мальчик-вампир падали в бездну. И растворялись в падении.

Пи-Джей задыхался от ярости.

И тогда...

Забвение

Сначала была только боль. Тимми был объят пламенем. Облака серы врывались в легкие, обжигали плоть. Ему еще никогда не было так больно... может быть, только тогда, в миг рождения в смерть, при извержении Везувия... потом прошли целые тысячелетия, тысячелетия без боли... потом — этот короткий год человеческой жизни и боли... но та боль была как булавочные уколы по сравнению с этой всепоглощающей болью, которая разрывала его тело, от которой вскипала кровь... Тимми кричал... кричал в объятиях мальчика, который был им самим, мальчика, который не чувствовал боли...

Но после боли...

...был голос, нежный и тихий. И была тьма, еще более темная, чем тьма мира вампиров. Вселенная свернулась, провалилась в себя и всосалась в черную дыру своего сердца. Тимми и ангел остались одни.

Образы из его памяти. Глаза. Улыбка. Мама.

И Эйнджел тоже видел ее. Видел маму, которой у него не было, когда он был живым; нет, это была не та мать, которую он пытался убить даже после того, как убил, а что-то далекое... странное... из тех времен, когда он был в материнской утробе или где-то еще дальше.

Близнецы присосались к груди матери-тьмы. Это покой вне понимания. Это нирвана.

Пламя

Запасы ненависти иссякли, и Пи-Джей вышел из транса, в котором все было наоборот. Он вдыхал аромат, исходивший от женщины, которую он любил, и прижимал ее к себе все крепче и крепче на раскаленном маленьком островке посреди вихря пламени...

Дракула умирал.

Мальчик и вампир слились в огненный шар... пламя объяло их... вулкан содрогнулся и выплюнул их из себя, и они воспарили в ночное небо, и взорвались вспышкой суперновой звезды, в свете которой померкли Луна и все звезды, усыпавшие небосклон, и...

Пи-Джей поцеловал Хит, и она открыла глаза.

— Я себя чувствую прямо Спящей Красавицей, — сказала она.

И мир содрогнулся и загрохотал. Огромные камни раскалывались прямо у них под ногами, и падали в кратер, и...

— Мы умрем! — прошептала Хит.

...гроб все еще плавал на поверхности лавы...

— Быстрее. Давай заберемся в него.

Он поднял ее, бережно положил в гроб, забрался туда же, лег рядом с ней и закрыл крышку. Их окутала тьма. Мир снаружи рушился, но, лежа в лоне пылающей смерти, они ощущали покой. И опять целовались. А потом, просто от радости, оттого, что они все еще живы в самом эпицентре погибели мира, они снова занялись любовью.