Слепой секундант - Плещеева Дарья - Страница 76

— Я знаю… Но каждому Господь свое испытание посылает. Тебе вот — слепоту. Но ты слепой видишь лучше нас, зрячих, и, выходит, слепота дала тебе какое-то иное зрение…

О себе она не сказала, но Андрей и так понял: простить любимого, который пусть нечаянно, но убил твоего родного брата, — воистину тяжкое испытание. И непросто ей прощение далось, после чего Маша долго плакала и молилась. Сам он молиться пробовал, но плакать — не умел, прощать — не желал. Одно затвердил: «сила Моя совершается в слабости». А кто слабее и беспомощнее слепого? Значит, воля Божья — в том, чтобы его рукой слепого покарать злодеев, и обсуждению этот приказ не подлежит.

— Аннета не собиралась в город, что-то там у них стряслось, — невпопад добавила Маша. — Им записочку прислали, сторож сказывал…

На сон грядущий Маша перекрестила Андрея и поцеловала в щеку. Он также ее поцеловал, а потом, сидя на постели, думал, что напрасно Венецкий в ту ночь успел вовремя: кабы их повенчали, то пылать жаркой страстью к Машеньке, как юный паж или кадет, Андрей не стал бы, но их души одна к другой бы понемногу приросли и в этом отыскали тихое счастье. Прошла для души пора любовного безумия. Все Катенька с собой забрала… Однако было ли чувство безумным? Нет, пожалуй. Сильное волнение души — да, но потом все текло правильно и благополучно, и вот разлука уже стала тем испытанием, которое окончательно придало форму чувству и присвоило ему имя любви…

Какие-то голоса долетели — словно бы со двора, дверь вдали хлопнула. Андрей, забеспокоившись, достал из-под подушки пистолет, но никто не кричал, не выл предсмертным воем, Еремей не бежал к питомцу…

И тут дверь его комнаты отворилась — одновременно с шорохом.

— Маша? — удивился Андрей.

— Нет, — ответил женский голос, — это я. Маша впустила меня, я всего на несколько минут… Простите, но я должна была прийти… И теперь мы на равных — вы не видите меня, а я не вижу вас. Я уже прощалась с вами навсегда, но… это было не вовремя.

— А теперь — вовремя? — спросил Андрей, вставая, потому что сидеть в присутствии дамы было неправильно.

— Теперь — да. Я получила известие, съездила в столицу… Это было роковое известие, капитан Соломин. Я дала слово, и настал час его сдержать… от меня требуют этого… И честь моя велит, слово дадено… Так вот. Я пришла сказать, что люблю вас! Да! Именно так — люблю, как никогда и никого еще не любила. Молчите, молчите… не надо любезностей… у вас не было возможности полюбить меня… а я — я никогда вас не позабуду!

— Как это странно… — произнес Андрей. — Вы меня вовсе не знаете, вы знаете только, что я — калека… Очень легко спутать жалость с любовью…

— Нет, это не жалость. Вы всегда знайте, что есть женщина, которая любит вас… но она связана словом… Погодите, я зажгу все же свечу. Я должна видеть вас — в последний раз, быть может…

— Свеча на столике у окна.

— Да, я заметила, а уголек возьму в печке. У меня полон карман бумажек… Боже мой, они-то меня и погубили, но кто мог знать?

Дальше незнакомка возилась со свечой молча.

— Даже ежели бы я был зряч, то не предложил бы вам руки и сердца, — хмуро сказал Андрей. — Может статься, разлука вас излечит…

— Нет, не излечит. А вы полагаете, что врачи бессильны и зрение к вам не вернется? Это — единственная причина?

— Не знаю. Вы для меня — лишь голос серой тени на черном поле…

— А вы для меня — ангел… Сейчас в комнате горит свеча, я вижу ваше лицо, волосы, пронизанные неземным светом, губы — и пытаюсь запомнить все это навеки… Еще немного… задую свечу — и все, и вас больше нет… Прощайте, любовь моя!

Андрей невольно шагнул вперед — удержать незнакомку хоть на мгновение, зачем — и сам не знал. Оказалось, шагнули разом. И обнялись. Она тихо засмеялась.

— Если и есть на свете счастье, то это — оно, — прошептала незнакомка. — У меня кружится голова от восторга…

— Кто вы? — спросил Андрей. — Аннета — ваше настоящее имя?

— Что вам в нем?

— Если Господь вернет мне зрение, я отыщу вас, где бы вы ни оказались.

— А если я дурна собой? Если у меня кривой нос, зубы, как у бабы-яги, и плешь во всю голову? Если я черней арапа? Ты светлее ангела — а я чернее черта, и ничего у нас не выйдет… Отчего все так нескладно?

Андрей поцеловал ее.

— Ах нет, нет, слово дадено… — прошептала она. — И искать меня — поздно… Любовь ты моя единственная…

Они целовались так, как это бывает перед вечной разлукой, долго, до помутнения рассудка, и незнакомка, распустив черную Андрееву повязку, гладила его лицо.

— Какие у тебя глаза? — спросила она.

— Карие, а у тебя?

— Тоже…

— А волосы у тебя какие? — Андрей прикоснулся пальцами к ее лбу, к щеке, пытаясь нарисовать мысленный портрет.

Пальцы сползли ниже — на сей раз она была в платье с открытой шеей, с низким вырезом, вокруг которого топорщились газовые рюши. Пальцы протянулись к затылку, взяли его, как чашу, придержали, чтобы поцелуй был сильным и глубоким, был обещанием иной ласки…

— Темные, почти черные… — прошептала она. — А у тебя — как у дитяти, такие светлые, я ни у кого больше таких не видела… Боже мой, что я делаю, пусти… Прощай! — незнакомка оттолкнула его и исчезла — только юбки прошуршали и каблучки простучали.

Несколько минут он приходил в себя.

— И отлично, — сказал он, — и прекрасно.

Он не смог бы жить с женщиной, чей голос порой так напоминал Катенькин. Пока он обречен любить лишь на слух и пальцами — нет, не смог бы. И то, что зарождавшееся чувство сбито на взлете — хорошо, очень хорошо. Оно слишком походило на безумие!

— Еремей Павлович! — крикнул он. — Куда ты там запропал?

Дядька явился не сразу и помогал ему молча, без всяких примечаний. Ясно было — он знал, что у Андрея побывала незнакомка. И, видно, связывал с этим визитом какие-то надежды.

— Давай укладываться спать, — велел ему Андрей. — Завтра нелегкий день. И надо придумать, куда определить Машу.

— Отчего бы не к господину Валеру? — спросил Еремей. — На две-три ночи? Он сумеет ее защитить.

— Я болван, — ответил питомец. — Сразу нужно было ее туда отвезти! Ложись, дяденька. И пусть тебе приснится способ выкрасть Фофаню.

Утром Еремей доложил — способ не приснился, зато примерещилось другое — можно дать знать Фофане, что за ним пришли, подрядивши какое-нибудь запойное лицо духовного звания слоняться по дворам с чтением акафиста блаженному Феофану. Тогда Фофаня услышит и найдет способ выскочить.

Два часа спустя оказалось, что сон в ночь с Великой среды на Великий четверг не обязательно вещий: дьякон Успенской церкви на Сенной площади сказал, что такого акафиста еще не написано.

Андрей, доставив Машу с Дуняшкой к Валеру, взял с того слово, что он никого к ним и близко не подпустит.

— Как там моя Гиацинта? — спросил Валер.

— Готовится к свадьбе. Являет полную покорность благодетельнице.

— А ну как впрямь повенчается?! Что я тогда Элизе скажу?

— Ох, сударь, не такова она, чтобы ее можно было силком обвенчать! — Андрей рассмеялся. — Но скоро это приключение кончится. Мы уже висим на плечах у неприятеля. И возьмем его в его же логове.

— Послушайте, Соломин. И я бы хотел в сей вылазке поучаствовать!

— Не ранее, чем мы отвезем жену Венецкого в другое безопасное место.

— А отчего бы не сказать наконец правду графине?

— Оттого, что наш враг еще жив. Репутацию и Маши, и Гиацинты можно очистить только его кровью. Не спорьте. Ядовитого гада уничтожают. А теперь простите великодушно — я должен ехать на охоту за гадом. В любую минуту могут быть важные известия…

Местом сбора назначен был трактир на Столярной. Приехав туда, Андрей узнал: Дедка собрался с духом и покинул Гринмана; сани к самому крыльцу Василисы подкатили; чтобы внести Дедку в дом, его зазноба вызвала оттуда двух парней, у одного — драные ноздри, другой — черен, как арап.

— Уже неплохо, — сказал Андрей. — Мы знаем ее избу, теперь нужно изучить все подступы к ней. Савка! Ты детина видный, потолкуй с кухарками, с горничными, разведай про чердаки. А что Евгения?