Драконовы сны - Скирюк Дмитрий Игоревич - Страница 38

— А то, на месте сидя, разве много увидишь!

— Ну, и много ты повидал? — поинтересовался Телли.

— Всякое бывало, — многозначительно сказал тот.

— Ты что, записываешь все, что услышишь?

— Да ну, еще чего, — отмахнулся тот. — Таскай потом с собой… Записи мне ни к чему, у меня память хорошая — раз услышу, навек запомню.

— А песню ты сам сложил, которую на рынке пел?

— Я там много чего пел. Какую именно?

— Ну эту… про химер, которые на башне.

— А… Эту — нет.

— А про змею?

— И про змею — не я, — погрустнел тот.

— А ты-то что сочиняешь?

— Да я, вообще-то, песни не люблю. Только обрабатываю те, что услышал. А вообще я пьесы сочинять мечтаю. Сонеты… Это стихи такие, — пояснил он, видя недоумение своего собеседника. — Про любовь.

— А, — кивнул Телли. — Понятно. Похабные стишки.

— Ничего тебе не понятно! — рассердился тот, топорща свои узкие, подбритые по местной моде усики. — Это высокий штиль! Это настоящее искусство. Вот, послушай!

Вилли огляделся и, увидев у стены полуразломанную бочку, проворно на нее вскарабкался, отбросил за спину край плаща и, воздев руку к небесам, завыл дурным голосом:

Косматый Пирр, тот, чье оружье черно,

Как мысль его, и ночи той подобно,

Когда в зловещем он лежал коне, —

Свой мрачный облик ныне изукрасил

Еще страшней финифтью, ныне он —

Сплошная червлень; весь расцвечен кровью

Мужей и жен, сынов и дочерей,

Запекшейся от раскаленных улиц,

Что льют…

— Хватит, хватит! — закричал Телли, с испугом замечая, что редкие прохожие уже косятся на поэта и замедляют шаг. — Слазь оттуда, люди ж смотрят!

— Я так и знал, что ты не поймешь, — с горечью сказал тот. С бочки, однако, он слезать не спешил. — А люди… Что мне люди! Черни не дано понять искусство высшее такое! Им подавай чего-нибудь другое…

Не договорив, он потянул из-за спины свою лютню, которую, после того, как Олле чуть ее не разбил, решил пока повсюду носить с собой. Народ помаленьку начал собирался возле бочки.

— Почтеннейшая публика! — провозгласил Вильям. — Послушайте балладу о приключеньях доблестного рыцаря сэра Джона де Борна, который был веселый малый, но большой любитель выпить и подраться, не говоря уже о прочем, ездил в Палестину и вернулся невредимый…

— Хорош трепаться! — донеслось из толпы. — Музыку давай!

Вилли ударил по струнам:

Сэр Джон де Борн был рыцарь славный,

И в доблести немногим равный.

Он резво лез в любой скандал,

Как всякий честный феодал.

Притом, он обожал скандалы,

Как все честные феодалы.

И при дворе он был в чести

И даже не урод почти.

Владел он замком величавым,

Овеянным столетней славой,

А та, что рухнула, стена,

Была не очень и нужна.

Соседних рыцарей встречая

И аккуратно побеждая,

Он шлем подолгу не снимал —

Под ним он синяки скрывал.

Вокруг красотки увивались

И на турнирах умилялись,

Как он, не покладая рук,

Рубил в капусту всех вокруг!

Однажды он и сам влюбился

И в гости к даме заявился,

И сдерживая страсти пыл,

В себя немало пива влил.

Игриво щелкая зубами,

Он песню пел прекрасной даме,

Аккомпанируя себе

На барабане и трубе,

Но сей шедерв пропал напрасно.

Сэр Джон расстроен был ужасно,

А дама честь свою блюла

И на ухо туга была.

Когда же страсти отгорели

(И, кстати, бочки опустели),

Сэр Джон де Борн побрел домой,

Поникнув гордой головой.

А раз, до чертиков напившись,

В кольчугу с лязгом облачившись,

Сэр Джон, пыхтя, в седло полез —

На подвиги попутал бес.

Но зря в окрестностях знакомых

Искал он львов или драконов

Он географии не знал

А стало быть, не там искал.

— Вот в результате он и рванул в Палестину! — не переставая играть, объявил Вильям под хохот слушателей. — Тут должен быть еще куплет, но я его пока не придумал. В общем, его там поймали.

— Кто поймал? Драконы? — выкрикнул кто-то.

— Да нет, сарацины!

Он, правда, долго отбивался

И матом яростно ругался,

Но сарацинские ребята

Не знали аглицкаго мата!

В глуши, во мраке заточенья,

Он ел вишневое варенье

И косточками в тех плевал,

Кто дверь темницы открывал!

Лютня тренькнула в последний раз, Вилли с достоинством поклонился, забросил ее за спину и, спрыгнув с бочки, деловито направился прочь.

— Эй, рифмач! — окликнули его. — А дальше-то чего?

Вилли обернулся на ходу и картинно развел руками:

— Не обессудьте, господа хорошие, а только больше нету. Как-нибудь в другой раз… Пошли, Тил, и так задержались.

— А кто задержал-то! — проворчал тот. — Ишь, распелся… певчий дрозд.

— Певчий дрозд? — задумался Вильям. — Зингдроссель… Гм. Не так уж плохо.

— О чем это ты?

— Поэту нужно звучное имя, чтобы помнили. Вальтер фон дер Фогельвейде, например, или…

— Да ну, слюнтяйство какое-то, — скривился Телли. — Все эти пташки, лютики-цветочки. Прозвище должно быть острое и чтобы в точку, как стрела, как удар копья.

— Удар копья… удар копья… — пробормотал Вильям и потер подбородок. — А что, ничего. Пожалуй. я над этим подумаю.

Они прошли еще немного, повернули раз, другой, и перед ними в полный рост встала Толстая Берта — широченная груда замшелого камня, некогда — сердце старой крепости.

Если верить Рудольфу.

— Эй, постойте!

Телли вздрогнул от окрика и невольно втянул голову в плечи. Вильям недоуменно заоглядывался.

— Тил, погоди… — кричавший поравнялся с ними и Телли с облегчением признал в нем Румпеля.

— А, Ру… э-э… здорово, Макс.

— Здорово, Тил, — Щербатый перешел на шаг. — А я смотрю — ты или не ты, а потом смотрю — вроде, ты, только волосы покрасил… Ты что тут делаешь?

Телли мысленно выругался. Если Румпель увяжется за ними, оделаться от него будет почти невозможно. Врать, однако, не хотелось, оставалось только надеяться, что слухи о его похождениях до Макса еще не дошли.

— Башню посмотреть хотели, — буркнул он.

— Берту? — Макс посмотрел на возвышавшуюся перед ним громадину и почесал нос. — На хрена?

— Ну… — Тил замялся. — Просто посмотреть.

— А че там смотреть-то?

— Да я ж тут не был никогда, а ты сам зазывал…

Макс покосился на Вильяма и понизил голос:

— Слышь, а этот с тобой?

— Угу.

В разговоре возникла неловкая пауза.

— Пойти, что ли, с вами? — задумчиво проговорил Макс.

— Да мы уж сами как-нибудь…

— Да ну, еще заблудитесь, — хихикнул тот и махнул рукой: — Идемте!

Телли не нашелся, что на это возразить, и лишь кивнул в ответ, после чего все трое направились к башне.

Даже сейчас, спустя столько лет, старая башня внушала невольное уважение. Это было огромное круглое строение, почти одинаковое по ширине и высоте, с плоской вершиной и мощным талусом.* По краю башенной площадки шли широкие зубцы, спускавшиеся вниз на клин едва ли не до середины башни, часть из них была побита и разрушена. Везде виднелись прорези бойниц, а в направлении на юг зиял полукруглый провал входа. Ведущая к нему вдоль стены узкая лестница заметно отличалась от самой башни цветом камня и аккуратностью кладки. Похоже было, что Толстую Берту и впрямь воздвигли для круговой обороны и только после приспособили под городскую башню. Дома к ней подступали едва ли не вплотную, но башня, возведенная на круглом холме, нисколько не терялась среди них, наоборот — стояла гордо и величественно. Поражали размеры каменных блоков — иной был больше взрослого человека, стены возле входа достигали в толщину пяти локтей. Нижний ярус был заполнен камнем, далее вздымалась сложная система лиственничных балок и распорок, потемневших от времени и местами обгоревших. Стражу здесь не выставляли — поскольку в башне не было ворот, нечего было и стеречь, а так как с этой стороны врагов не ждали, то и в дозоре не было нужды.